Наполеон (с живостью и вскакивая): Иначе?! Неужто?!

Фуше (с искорками в глазах): Иначе прусский Фридрих нам объявит войну. Однако армия у него пока что не отмобилизована, а единственный боевой генерал, который что-то да стоит, живет в гарнизоне на нашей границе вдали от всех прочих армий.

Наполеон (с интересом): Он что – за нами шпионит?

Фуше (сухо): Никак нет. Фридрих Людвиг к тому же самый лучший в Пруссии композитор. Живет на границе Веймара. Ездит в гости к Гете и Шиллеру, музицирует. В общем, если отвергнуть ультиматум Фридриха, можно использовать наработки по Энгиенскому…

Наполеон (с оживлением): Что ж, прекрасная работа, Фуше! Я доволен.

Фуше (радостно): Ваше Величество, кроме пруссаков есть и роялистское подполье. Я туда внедрил наших людей, но мне нужны для них средства. Тридцать шесть! Всего тридцать шесть тысяч франков в год!

Наполеон (хмурясь): Это огромная сумма. Я должен знать, кому я плачу.

Фуше (негромко): Наш человек в Лондоне – герцог Омонский, личный секретарь графа Артуа Карла и советник графа Прованского Луи. Я покажу вам его отчеты.

Наполеон (с тяжким вздохом): Уговорил, речистый. Такому стоит и заплатить.

8г

Павильон. Лето. День. Париж. Дворец правосудия.

Кабинет Фуше

За своим большим столом в кабинете граф Фуше пишет письмо своему агенту в Лондоне – герцогу Оманскому.

Мне все удалось. Прошу присылать мне ваши донесения каждые два месяца, а если можно, и чаще. Мне нужно точно знать все, что замышляют эти негодяи принцы Бурбоны: ваш хозяин граф Артуа и особенно этот австрийский прихвостень граф Прованский. За труды вы будете получать от меня целых двадцать четыре тысячи франков в год, по две тысячи каждый месяц. В ваших донесениях вы обязаны мне докладывать следующее…

9г

Павильон. Лето. Вечер. Кобленц. Отель «Корона».

Комната графа Прованского (Луи Восемнадцатого)

В своей маленькой комнатке французский король в изгнании читает донесение своего советника герцога Омонского из Лондона:

…Пересылаю вам черновик моего доклада для графа Фуше. Исправьте там все, что вам, может быть, не понравится. За эту работу лионский мясник положил мне жалованье – в жалкие двенадцать тысяч франков в год, или всего тысячу франков в месяц! И как на эти деньги прожить, я вас спрашиваю? Прошу вас, пришлите мне еще денег, ибо в Лондоне все очень дорого…

Граф Прованский (Луи Восемнадцатый) с тоской опускает письмо и бормочет.

Луи: Что ж, придется продать еще один титул. Подумать только – подлый гоффактор станет у меня барон де Ротшильд… ( С горечью): Куда катится мир? (Похлопывая себя по животику): Однако очень хочется кушать…

10г

Павильон. Лето. День. Павловск. Летняя терраса

Посреди просторной летней террасы за столиком сидит государыня Мария Федоровна, которая читает письмо от своей дочери – княгини Веймарской Марьи Павловны:

…На днях произошло у нас еще такое событие. Ближе к ночи прибыли французские офицеры, которые весьма развеселили и приукрасили местное общество. Как я уже писала вам, хоть Веймар и считается Афинами всей Германии, однако в реальности у нас в Павловске вечера сто крат веселее и интереснее тутошних. Очень много скучных и напыщенных ослов, которые лишь только мнят себя безусловно великими. К примеру, по книгам Гете ни за что невозможно понять, насколько в жизни он скушен, а то, что он все победы Бонапарта приветствует, объясняет, кто он в реальности. Мама, вообрази, он написал оду в честь победы Бонапарта над нами при Аустерлице, и я выказала ему, как я к этому отношусь, а меня местная публика за это зашикала. Одна только радость: к нам часто приезжает интересный сосед – мой прусский кузен Луи, который сочиняет волшебную музыку. А еще при нем его новый шут – рыжий клоун по имени Азазель, который показывает воистину чудесные фокусы. И вот теперь появленье французов всех нас обрадовало. Оказывается, мой муж позволил им разместиться на землях Веймара в преддверии неизбежной войны Франции против Пруссии. Французы ведут себя очень смирно и вовсе не похожи на те исчадия ада, которыми они у нас представляются…

Мария Федоровна резко отодвигает от себя письмо дочери и торопливо пишет ответ:

…Доченька моя, заклинаю тебя, беги оттуда, теряя тапки! Ни пруссаки не пощадят вас за то, что позволите лягушам ударить их со спины, ни лягуши не помилуют – просто потому, что вы для них все там немцы. А жизнь под иноземной оккупацией может быть весьма тяжкой. Уверена, что вашему веймарскому нейтралитету осталось жить считаные дни, ежели не часы. Заклинаю, беги или к дяде Фредди в Вюртемберг, ибо он формально Бонапарту союзник, или же к дяде Петеру в Эйтин, ибо он богат и за всех вас откупится. Молю тебя, беги тотчас!

11г

Натура. Лето. День. Санкт-Петербург.

Петропавловская крепость. Внутренний дворик

В казематах Петропавловской крепости гремят замки и засовы. Двери самой страшной русской тюрьмы распахиваются, и во внутренний дворик выходят два бывших арестанта – аббат Николя и штаб-ротмистр Охотников. Вид у обоих потрепанный, впрочем, по-разному. Аббат худ и бледен, похоже, лицо его не видело света уже несколько лет, а лицо Охотникова сильно помято побоями. Заметно, что оба меж собою за время, проведенное в соседних камерах, познакомились и ведут себя, как знакомые друг другу товарищи.

Аббат Николя: Ну что же, друг мой, мы не прощаемся. Меня из беды вызволил сам глава британской разведки, и я теперь оглашенный британский шпион в Российской Империи. Все отныне считают меня медиатором с Кенсингтонским дворцом, так что ежели у вас есть мечта переехать все-таки в Англию… Обращайтесь.

Охотников: Честно говоря, не знаю уже, что и думать. Сперва грешным делом считал, что именно англичане и сдали всех нас – заговорщиков, но ведь нынче же отпускают… И никого не убрали и не разжаловали! Чудеса!

Аббат Николя (задумчиво): И впрямь, занятно… Особенно если учесть, кто сейчас у нас глава английской разведки. Русский генерал и главный ростовщик всей Европы. И все ж его при дворе Его Величества приняли… Интересно, как боевого генерала или все же банкира? Кстати, запамятовал – а каким же вы эскадроном у кавалергардов командовали?

Охотников (с лучезарной улыбкой): А никаким! Отвечал за казну полка и вел полковые книги!

Аббат Николя (с озарением): Ах, вот оно что… Однако жизнь сильно переменилась за время моего заключения. Значит, уже не боевой офицер, а казначей стал героем нашего времени. И эти чернильные души пытались свергнуть царя…

Охотников (не слушая аббата): Кстати, а сегодня по причине моего освобождения у нас будет праздник. Сперва праздничный обед, а потом мы все идем в оперу слушать… Да, впрочем, не важно, что!

И я вас приглашаю!

Николя (с благодарностью): Признателен. Обязательно буду. И где встретимся?

Охотников (беспечно): Царь, как обычно, в своем Царском Селе, так что приглашаю вас ко мне в Зимний! В три дня. Устроит?

Ворота крепости наконец-то распахиваются, и бывшие узники видят, что прямо напротив ворот стоит богато украшенная карета с царскими гербами. От кареты со всех ног к ним бежит Государыня Елизавета Алексеевна. У нее уже хорошо заметен животик, она на бегу смеется и плачет. Она бросается в объятья Охотникова с криком.

Елизавета: Бухгалтер, милый мой бухгалтер!

Николя (сзади и в сторону): О tempora, о mores…

12г

Натура. Лето. Вечер. Царское Село. Летняя веранда

Посреди летней веранды стоят зажженные чашечки с благовониями. Государь опять лежит на оттоманке, а вокруг него мнутся Александр Голицын и князь Кочубей. На лице у царя Александра страдание.

Кочубей: Пруссия объявила Франции ультиматум: или те прекращают поддерживать польских повстанцев, или будет война.

Александр (с тоской): Пришлите мне кого-нибудь из наших поляков. Нам нельзя допускать появления таких же польских партизан и у нас.

Кочубей (сухо): Ваш брат держит поляков в узде за чертою оседлости.

Александр (взрываясь): Мой брат Константин такой же негодяй и изменник, как и моя сестра! Я сам должен поляков проконтролировать! Что еще?

Кочубей: Английская армия Бересфорда отняла у Испании Буэнос-Айрес и колонию Ла-Плата. Начато наступление на Перу. Рвутся к серебряным и золотым рудникам наших противников.

Александр (с досадой): Виктор Палыч, ну зачем ты забиваешь мне голову ерундой? Где мы и где тот самый Буэнос-Айрес?! А ведь ты же давеча мне уже каким-то Кейптауном мозг выносил. Ну и какое мне дело до этого сраного Кейптауна? Что ж ты донимаешь меня своей глупостью? Почему здесь ты, а не мой Чернышев? Боже мой, как он мог? Как он мог?! Променять меня, мой двор и столичный дворец на егерский лагерь, где всякое отребье готовят на партизан и бандитов?! Разве это не лихое предательство? Никому нельзя верить!

Кочубей (извиняющимся голосом): Молодо – зелено. Александр Иваныч ведь совсем еще мальчик. Увлекли его все эти приключения, игра в Робин Гудов, вот он и отправился по лесам… Перебесится и, как побитая собака, сам к вам домой прибежит.

Александр (с хорошо слышным всхлипом): Нет, нет, я его назад не приму! Променять меня на сырую землянку да лесных братьев… Это оскорбление!

Голицын: А мне, мин херц, поступок Чернышева, честно говоря, нравится. Захотела его душа приключениев, вот и бросил он все – и дворец, и теплое место у нас при дворе. Стало быть, человек он при том настоящий, а не кукла картонная. А значит, и в землянке, и среди бандитов в лесу точно не пропадет. Вот как я думаю.

Александр (поскуливая): Все, вокруг меня все предатели!

Кочубей (доставая какие-то листки и явно стремясь сменить тему): Кстати, о предателях в вашем окружении. Штаб-ротмистр Алексей Охотников был выпущен из Петропавловской крепости и сейчас живет в комнатах вашей жены прямо в Зимнем. Устраивает балы, ходит в театр. Там ему организуют приемы и ведут себя, как с вашим лучшим другом и преемником. В столице всем ведомо, что кавалергарды готовили заговор и все были отпущены.

Голицын (с горячностью): Мин херц, да сделай же что-нибудь! Нельзя сидеть и делать вид, будто ничего не было!

Александр (с оттоманки и с отчаянием): Я не могу вешать лишь русских, если до этого были немецкий и польский заговоры и никого тогда не повесили!

Кочубей (мрачно): В полицию идут сигналы о новых заговорах во всех гвардейских полках. В Преображенском мутят воду князь Багратион, Серж Марин и Екатерина Павловна. Ваша сестра давеча прибыла на смотр верхом в форме преображенца-полковника.

Александр (сразу вскакивая): Как так?! Это я! Я полковник Преображенского полка! А до меня им были Петр Первый и моя бабка!

Кочубей (невозмутимо): Полк встречал вашу сестру криками: «Виват!» и «Славься, Екатерина Третья!».

Голицын (недоверчиво): Что, неужто так и кричали? (Отнимает у Кочубея доклад и читает донесения сам.) М-да, мин херц, с этим пора что-то делать!

13г

Натура. Лето. Вечер. Москва.

Дворец Тучковых. У входа

Льющийся цокот копыт. От группы всадников отделяется командир, который спешивается и бегом бежит вверх по ступенькам дворца. Это молодой князь Александр Тучков. Дверь навстречу ему внезапно распахивается, и на пороге появляется его жена Маргарита Тучкова (Нарышкина). На женщине надет строгий военный мундир, и она спешит навстречу своему мужу.

Тучков: Марго, милая, зачем этот наряд?

Тучкова: А зачем с тобою твои гренадеры?!

Тучков: Я должен отбыть на войну. Хотел с тобой попрощаться.

Тучкова (лихорадочно): Ты от меня никуда не поедешь! Я ходила к гадалке. Она мне сказала, что тебя точно убьют, коли я тебя не спасу. Я должна тебя ни на минуту не отпускать! Понимаешь!

Тучков: Понимаю… Однако, любимая, у меня есть приказ…

Тучкова: Да, конечно… Поэтому я еду с тобой. Поэтому я надела мундир, я научилась в мужском седле ездить. Я с тобой еду!

Тучков (с ласковою усмешкой): И в каком качестве?

Тучкова (просто): Пока тебя не было, я на военного фельдшера выучилась. (Принимая у слуг подведенную лошадь.) Ну что, мы едем? Я готова.

Темный вечер. Накрапывает мелкий дождь, и от его капель кажется, что и князь Тучков, и княгиня Тучкова оба плачут. Полковник Александр Алексеевич Тучков, которому по виду нельзя дать и тридцати, с чувством целует свою жену, а та, высокая и нескладная, смотрит на него, распахнув свои огромные глаза. Появляется надпись: «Конец шестнадцатой серии».