Желтая рубаха

– Сынок, сынок…

– Да ты слушай, мама. Еще заставлял меня красть и в ведомость неверно записывать. Отлучаться со склада никуда не велел, запирал меня. Сколько ночей я на железе спал. Я сам сказал приказчику, что, видно, мне бежать пора. Приказчик заругался. «Собака ты, – кричит, – сквернавец смело-отчаянный!» И еще по-разному: «Попробуешь бежать, так узнаешь, какие в Старом заводе тайные каморы есть». Я не стерпел, тоже его худым словом обозвал. Ну, тогда мне ничего не было, – отправляли железо на пристань, некогда было, Кошкин сам на Чусовую уехал. А недавно он вернулся. Я стал думать: посмею убежать или не посмею? Думал, думал – да к утру за Фотеевой оказался. Дальше пошел лесами. На Осокина заводе меня рудоискатели с собой взяли. Они меня дорогой кормили и научили разные камни узнавать. Так и пришел.

– Ты себе, сынок, худо делаешь.

В избе полумрак, окно было закрыто ставнем, хотя на улице белый день. При всяком стуке Маремьяна торопилась к двери и долго слушала. Егорушка, чистый и сытый, сидел в углу. Ему совсем не хотелось думать об опасности, о том, что будет завтра.

– Корова-то цела?

– Как же, как же, цела. Вот ужо пригонят. Ой, да ведь ты парного не любишь, а утрешнего не осталось!

– Выходит, сама опять никакого не ешь. Кому продаешь?

– Ну, как не ем? Я всегда сыта. Много ли мне надо, старушечьим делом. А что лишку – продаю немцам, по грошу за крынку дают. Скоро петровки, а они и в пост брать будут.

Маремьяна открыла зеленый сундучок. На Егорушку пахнул знакомый запах красок неношеной ткани.

– Вот, сынок, рубашка тебе есть. Нравится?

Развернула ярко-ярко-желтую рубаху. Уже и темно в комнате, а по крышке сундучка словно сотню яиц разбили.

– Нравится, – сказал Егор.

– Исподнего наготовила. А это… – она зубами растягивала узелок на платке. – Это на сапоги. Хотела послать тебе в Тагил, думала – долго еще не увижу.

Слезы покатились градом. Старуха бережно положила платок с неразвязанным узелком в сундучок и провела по лицу маленькой сморщенной ладонью.

– Ой, боюсь я, Егорушка! Строгости здесь безмерные, а пуще всего за самовольство. Генерал теперь новый. Ссыльного одного за побег за секли до смерти. Похоронили за валом, на Шарташской дороге, не скрываясь. Мне пастух сказывал.

– Так я, мама, не ссыльный, а школьник.

– Всё равно, за ученье служить должен, где прикажут. Что же теперь делать, Егорушка? Ведь обратно пошлют или что того хуже сделают.

– Не знаю. Только завтра я в Главное заводов правление пойду и объявлюсь. Надоело мне прятаться. И врать ничего не буду. Скажу как есть.

У Маремьяны слезы высохли. Не плачет, деловито обсуждает, как лучше. Егорушку подбодряет. Пожалуй, с повинной идти будет всего вернее. Первая вина, да неужели не простят! Она сама пойдет к генералу, в ноги ему поклонится, ручку поцелует…

– Ну, мать, тогда я лучше опять в бега!

– Что ты, что ты, сынок! Я так это, по слабости своей сказала. Что я еще могу? Только не надо в бега. Страшно: беглых как зверей ищут! Весной нынче сбежали из тюрьмы разбойники. Их на работу вывели – подвал винный рыть у крепостной стены. А они, трое их было, бревно из палисада вывернули, цепи с одной ноги сбили, – через ров и в лес кинулись. Сюда, в Мельковку, солдаты прибегали, по дворам шарили, сено у нас кинжалами тыкали. Не поймали. Те, говорят, на Горный Щит ушли.

– Что за разбойники?

– Читали потом на базаре указ о поимке. Главный-то у них – Макар Юла.

– Юла?!

– Да. Слыхал про него?

– Н-нет. Ничего не слыхал.

В ворота крепости Егорушка шагнул как в тюрьму. Теперь, если самому не объявиться, всё равно увидят, узнают, арестуют. Шел по улице, густо и мягко усыпанной угольным порошком, и боялся поднять глаза. Перед ним шла его длинная утренняя тень.

Мать заставила надеть новую рубаху. Это было всего хуже. Идти в Главное заводов правление таким одуванчиком! Егору хотелось сжаться, стать невидимым, а тут кто и не хочет, так посмотрит: что за щеголь? Но нельзя и обидеть мать, – может, в последний раз видятся.

Город был шумен – за плотиной, на торговой стороне, кончился базар. Бабы несли корзины золотистых карасей. Степенные кержаки поглаживали на ходу бороды и никому не уступали дороги. Прорысили киргизы, приросшие к коротконогим лошадкам. Манси в звериной коже уныло нес туесок прошлогодней клюквы: видно, никто не купил.

По широкой плотине везли пушку новенькую, – пробовать будут, значит. Слева внизу, где Исеть скрывалась под крышами фабрик и мастерских, – лязг, скрежет, грохот. А справа – спокойный пруд, пахнущий тиной и рыбой. По берегу пруда, в садах, – дома горного начальства. Вот и каменное здание Главного заводов правления.

Егор поднялся в канцелярию. Первая палата, длинная и светлая, тесно уставлена столами. Копиисты, писчики, канцеляристы, подканцеляристы трещат гусиными перьями, стучат кругляшками счетов. «Горные люди» и просители обступили столы, отовсюду слышен приглушенный гул разговоров. В воздухе стоит тошнотворный запах чернил, сургуча и сгоревшего свечного сала.

Лишь несколько ближайших людей оглянулись на яркую рубашку Егора, да и те сразу отвернулись от него, занятые своими делами. Как тут будешь спрашивать: куда обратиться беглому школьнику? Егор потолкался по палате, вышел обратно в сени, – он совсем растерялся.

Толстый купчина вполголоса беседовал с канцеляристом в темном углу сеней.

– Значит, не удастся сегодня?

– И думать нечего.

Услышав часть разговора, Егор замедлил шаги. Дело касалось и его.

– А если доложить?

– Порядок такой, что ни о ком не докладывают. К его превосходительству до полудня прямо идти можно. Да это только так говорится. В той палате сколько народу сидит, дожидается. А они запершись сидят с советником Хрущовым, – пока не кончат, никому нельзя. Дальше – вызванных много. Опять же сегодня шихтмейстеров на частные заводы отправляют. Вы уж завтра наведайтесь.

Купчина вздыхал, крякал и шептал что-то совсем на ухо канцеляристу, а тот глядел в пол и разводил руками.

Егор неожиданно для самого себя сорвался с места, пробрался через толкучку первой палаты и оказался во второй, поменьше и поуже. Здесь вдоль стен сидели горные чиновники в париках, в мундирах. Они развалились на стульях в позах терпеливого ожидания. Прямо – большая закрытая дверь с блестящей медной ручкой. Не замедляя шага, ни на кого не глядя, Егор подошел к двери, взялся за ручку, потянул – дверь открылась.

Худое, обтянутое болезненной желтой кожей лицо с калмыцкими глазами, с жестокими тонкими губами, в рамке большого парика, – только и видел Егор перед собой. Остальное расплывалось в тумане. Он стоял перед главным командиром уральских и сибирских горных заводов – Василием Никитичем Татищевым.

– Кто таков? – быстро и невнятно спросил Татищев.

Точно со стороны услышал Егор свой ответ:

– Егор Сунгуров, арифметический ученик.

– Ну?

– Ваше превосходительство… я… беглый.

– Будешь бит, – быстро сказал Татищев, и тут удивление и гнев немного раскрыли его глаза. – Почему ко мне? А? В полицию. К Арефьеву. Марш!

Егор пошатнулся и окаменевшими ногами сделал три шага к дверям.

– Какого завода? – послышалось ему вдогонку.

– Нижнетагильского, ваше.

– Врешь. Как с Демидова завода? Стой! Ты же казенную школу кончил?

– Да, здешнюю.

– Почему попал на демидовские заводы?

– Я не знаю. Назначили.

– При генерале Геннине?

– Да.

– Кто был учителем в школе?

– В словесной господин Ярцов, а в арифметической поручик Каркадинов.

– Ярцов, говоришь?.. Иди-ка сюда.

Три шага обратно.

– Вот тебе задача: девять возведи в зензус, а потом в кубус.

– Зензус будет восемьдесят один.

– Так. А кубус?

Егор пошевелил губами: «Единожды девять – девять».

– Кубус девяти – семьсот двадцать девять.

– Изрядно. Мультипликацию знаешь. А что есть радикс?

Пухлый учебник Леонтия Магницкого всплыл в памяти школьника. Он мысленно перелистал страницы, увидел на левом развороте начало главы о радиксах и с честью ответил.

– Скажи теперь, что есть пункт касательный?

– Пункт касательный есть тот, когда прямая линия, мимо круга идучи, во одном месте доткнется, а оного не прорежет. То и есть пункт касательный.

– Ладно. Посмотрим, можешь ли слагательно писать. Бери перо. Сядь вон там. Изложи прошением: как попал к Демидовым, что делал, почему бежал. Четыре минуты.

И без промедления Татищев обратился к третьему бывшему в комнате человеку:

– Так ты полагаешь, Андрей Федорович, что Колыванские заводы.

Егор кончил писать, покосился на Татищева. Тот продолжал разговор с советником Хрущовым, на столе перед ним стояли часы. Егор положил перо на подоконник, посмотрел в широкое окно и удивился: почему лес видно? Посмотрел еще. Вот так перемены! Западной крепостной стены не было. Там, где взгляд всегда упирался в высокий вал с бревенчатым палисадом, с полубастионом над воротами, было гладкое расчищенное место. Далеко видны лесистые холмы и меж ними дорога на Верх-Исетскую плотину. Сотни рабочих роют канавы, тёшут бревна, возят камни.

– Дай сюда.

Егор подал исписанную бумагу.

Главный командир заводов только раз взглянул на нее, будто одним взглядом всё прочитал. Отложил в сторону.

– Так. «Близко году». Значит, книжные шалости демидовские хорошо узнал. Годишься. Иди позови Ярцова и сам с ним вернись.

Егор не решился спросить, где ему искать Ярцова. «В канцелярии спрошу». Но первый, кого он увидел в ожидальне, был его учитель.

– Сергей Иваныч, вас. – Егор показал на дверь кабинета. – Идите сюда.

– Инструкцию получил? – встретил Татищев Ярцова. – Нет? Возьмешь там. Ты назначаешься шихтмейстером на заводы Демидова – Шайтанский и новый Баранчинский, – и на Билимбаевский Строганова. Жить будешь на Шайтанском. Главная твоя должность – иметь надзор, чтоб в книги правдивая запись была. Чтоб с выплавленного чугуна десятина в казну исправно поступала. Это раз. Второе – чтоб лес не губили задаром. Остальное всё в инструкции найдешь; чтоб беглым приюту не было; если раскольники-пустоверы есть, так платили бы за них двойной подушный оклад. А письмо умеющим тебе в помощь – вот, Сунгуров. Не взыщи – какого сам выучил. Твой ученик?

– Мой, ваше превосходительство. До правила субстракции в словесной школе обучался.

– Ну, он потом у Каркадинова еще был. Ничего, годится. Лучше всё равно нету. Забирай его с собой.

– Когда прикажете выехать из Екатеринбурга?

– Завтра же. А только вот что: нет Екатеринбурга… Не понимаешь? Зачем иноземные звания? Есть – Катеринск.