Отзывы на книги автора «Александр Архангельский»

Перед нами сборник эссе разных авторов, которых связывает одно – московское детство. Все авторы в разное время родились в Москве и, как я поняла, специально для этого проекта записали свои воспоминания о городе своего детства, а точнее – о конкретных районах, улицах, домах, которые в детстве составляли целый мир.

Так из кусочков складывается неполная карта Москвы. Дополняется она чудесными иллюстрациями – акварелями Алены Дергилевой. Пожалуй, именно иллюстрации понравились мне больше всего. На них Москва – абсолютно непарадная и очень живая. Каждый рисунок – сценка из жизни города, в которой не только красивые старинные стены или резные двери, но и яркие вывески, которые завтра сменятся другими, куда-то спешащие люди в характерных или странных нарядах, снежные сугробы, какой-то мусор, который еще не успели убрать, уличные коты, автомобили. И в каждой иллюстрации есть какая-то история, какая-то суета, кто-то торопится, кто-то просто занят своим делом – в общем, есть жизнь, очень московская жизнь.

Что же касается текста, эссе получились разными. Это непростой жанр, я думаю, сложнее обычного рассказа. Нужно рассказать о городе и о своем детстве, не опираясь на сюжет или обычную композицию рассказа, но рассказать интересно для незнакомых людей. Одни авторы с задачей хорошо справились, других читать было трудновато из-за специфического стиля, третьи и вовсе сбились на какие-то бессвязные перечисления знаменитых людей, которые жили с ними в одном доме, а также своих родственников и соседей, перемежая родню сетованиями о том, что солнце раньше было ярче. Лучшие эссе получились у тех авторов, которые отвлеклись от полуабстрактных воспоминаний и не пытались объять необъятное, а вспомнили какой-то характерный случай, ритуал, явление, соответствующее эпохе. Например, горячие бублики с маслом у Драгунского или поход с отцом в баню у Гаврилова.

Вообще у сборника есть общее настроение, внутренняя связь, и это хорошо. Но с моим мировоззрением это связующее звено как раз совсем не совпадает. Практически у всех авторов звучит мысль, что Москва уже не та, Москву уничтожают, город теряет индивидуальность, и так далее и тому подобное. Мне как раз кажется, что в последнее время Москва преображается в лучшую сторону – есть, разумеется, и минусы, причем серьезные, но в целом вот такое позитивное ощущение. И более того, мне никогда не были понятны стремления сохранить в неприкосновенности каждый дом и каждый камень, рядом с которым когда-то стоял, например, А.С. Пушкин в течение пяти минут. Город живет, меняется, обновляется, в нем должно быть место как наследию, так и наследникам. Иначе он развалится и превратится в пыль.

Сборник в целом неплохой, хоть и не все эссе я бы назвала удачными, но видимо, я не попадаю в аудиторию, которой он адресован. Мне видится скорее читатель старше меня, который не будет пытаться узнать о старой Москве, а скорее мысленно дополнит сборник собственными воспоминаниями и чувством ностальгии.

Мы интересуемся Петрушей Гриневым не потому, что он подарил Пугачеву заячий тулупчик, нам важен эпизод с заячьим тулупчиком, потому что интересен сам Петруша.

Не слишком объемная - меньше трехсот страниц книга Александра Архангельского, по сути энциклопедия русской классики. Ну, с уточнением - той ее части, что входит в программу средней школы. Автор начинает с того, что литература - дом, в который можно входить через многие двери: сюжет, метафоры, меняющиеся точки зрения рассказчиков, и уточняет, что в данном случае мы будем смотреть сквозь призму героев. А затем последовательно, в том порядке, в каком произведения появляются в школьной программе, рассказывает о них, уделяя основное внимание героям, однако не пренебрегая сюжетом.

Начав "Недорослем" Фонвизина и "Бедной Лизой" Карамзина, переходит к Пушкину, Гоголю и Лермонтову. "Грозы" и "Горя от ума" нет в книге, их ведь не исключили из программы? По-прежнему хрестоматийные? Но такого интересного разбора истории Митрофанушки, который "не хотел учиться, а хотел жениться" мне еще не доводилось встречать, а наблюдение, что из его образа вырастают многие герои читаемых произведений, показалось емким и ценным. Говоря о читаемых, я имею в виду, например, пушкинские "Капитанскую дочку" и "Повести Белкина" которые берем для радости и периодически перечитываем на протяжении жизни.

Странное, на первый взгляд, наблюдение, что Петруша Гринев в сути своей недоросль, который руководствуется в жизни не матушкиными подлыми правилами, а принципами Стародума "береги честь смолоду" - это наблюдение четко встраивается в картину мира. А карамзинская Лиза отражается в целом ряде зеркал русской литературы: Лизавета Ивановна в "Пиковой даме" (почти буквальный повтор), Дуня из "Станционного смотрителя" (более благоприятный вариант с точки зрения "успешного успеха"), "Барышня-крестьянка" (игровой), Татьяна Ларина (морально безупречный), сестра старухи-процентщицы Лизавета, Соня Мармеладова, Елизавета Смердящая у Достоевского, Катюша Маслова у Толстого.

Из каких источников взяты сюжетные коллизии, на что повлияют в дальнейшем, что несут в себе образы, помимо судьбы и характера, какие выражают типические черты. Как соотносятся христианская идея польки Мария и в сути нерелигиозность грузинки Заремы в "Бахчисарайском фонтане", каков по отношению к ним обеим Гирей. Почему сыну ведьмы дозволяется чудо в ночь перед Рождеством, а Хома Брут гибнет и какое непримиримое противоречие зашифровано Гоголем в его имени. "Песню про купца Калашникова" мне никогда не приходило в голову рассматривать с точки зрения терзавших Лермонтова мыслей о пушкинской смерти и сюжета, связанного с местью мужа за оскорбление, нанесенное жене при попустительстве властителя, а меж тем, на "Маскараде" тоже лежит отпечаток этой проблематики.

В конце каждого раздела список литературы, которой можно пользоваться для самостоятельного изучения. Разумеется, главные адресаты книги школьники, их родители и учителя. Но для тех, кто просто интересуется русской классикой и возможными вариантами ее интерпретации здесь тоже много интересного.

Он сдесь бывал, еще не в галифе,
В пальто из драпа, сдержанный, сутулый,
Арестом завсегдатаев кафе,
Покаончив после с мировой культурой,
Он этим как-бы отомстил, не им,
Но Времени...
"Одному тирану" Бродский

Александр Павлович тираном не был и осанка у государя превосходная, и уж конечно, драповых пальто не носил - только шинели, тончайшего английского сукна. А главное - никого из завсегдатаев этого кафе так и не арестовал. Вот вы знали, что Александр Христофорович Бенкендорф докладывал августейшему тезке о заговоре за четыре года до восстания декабристов? Отчего император, зная, не принял упреждающих мер? История не терпит сослагательного наклонения, но пресекли бы вовремя арестами и/или ссылками, глядишь - не случилось бы восстания Декабристов, они не разбудили бы Герцена, он не развернул агитации и вся революционная машина, не получивши угля в топку, заглохла бы.

Ты что же, против революции? Конечно, я за эволюцию, революция пожирает своих детей и ведет к худшей тирании, чем та, против которой была направлена - замечено давно и не мной. Однако вернемся к нашему герою. Россия не знала царя, более любимого народом, чем Александр I. Государь-батюшка, Красное Солнышко; освободитель земли русской от супостата Буонапарте; он и после смерти ("Всю жизнь свою провел в дороге. Простыл и умер в Таганроге" Пушкин) тотчас сделался героем апокрифа о тихом отречении, дабы молить Господа под видом святого старца Федора Кузьмича за всех нас, грешных.

Так почему все-таки не обезглавил заговор, зная о нем? О том и написан сей отменно скучный, с трудом читаемый, невыносимо сентиментальный, удручающе подробный на полтыщи страниц роман. О мести Времени, только не о человеке, отмстившем времени, а с точностью до наоборот, о времени, отомстившем человеку. По версии Мережковского, Александр I, ратовавший в юности за права, свободы и вольности, спустя четверть века совершенно стал частью государственной машины подавления; отрекся, придавленный бременем власти, от прежних убеждений; предал вверенную державу в руки монстра Аракчеева. А свои дни посвятил, большей частью, рефлексиям по поводу отцеубийства и мыслям о том, что, вправе ли я наказывать этих молодых людей за то, в чем пример сам подавал, будучи молод?

Может так оно и было, нам с вами не попасть в то время, те обстоятельства и не облачиться в царственный порфир, чтобы составить совсем уж точное впечатление. А может Дмитрий Сергеевич спроецировал на фигуру героя собственные проблемы взаимоотношений с отцом, что представляется весьма вероятным. Но так или иначе, роман есть и это портретная галерея с подробно (иногда излишне подробно) описанным извилистым внутренним миром и биографическими обстоятельствами большинства ключевых политических фигур того времени.

И это энциклопедия всевозможных сект и ересей, буйным цветом расцветших в тогдашней атмосфере религиозного либерализма. Позиция царя: "Лучше, чтобы молились каким бы то ни было образом. нежели вовсе не молились" обеспечила бесперебойный приток иностранных проповедников всех толков, да и собственные голову подняли. Герой, глазами которого читатель следит за происходящим - князь Валериан Михайлович Голицын, фигура, идеально подходящая на роль наблюдателя, вовлекаемого во многие, порой диаметрально противоположные группы.

По праву рождения и в силу детской влюбленности в Софью Нарышкину (единственную выжившую дочь императора), он близок к царской семье; проведенные за границей годы способствовали либерализму убеждений; вхожесть в круг высшего офицерства привела в ряды заговорщиков. а духовные искания провели через многие эзотерические круги. К достоинствам книги можно отнести чрезвычайно подробную хронологию заговора, почти протокольную точность заседаний. К недостаткам - нудность и нехороший, воля ваша, язык, приводящий на память Сологуба, но не Брюсова.
Пожалуй, еще одно. За деревьями не видно здесь леса, молох государственной власти, глубокая порочность (или наоборот, единственная приемлемая для России форма правления - докажите мне это и я. возможно, соглашусь) самодержавия остается за рамками восприятия. Тонет в бесконечных подробностях этого масштабного сочинения.

Когда он входит, все они встают
Одни по службе, прочие от счастья.
Движением ладони от запястья
Он возвращает вечеру уют.

Он сдесь бывал, еще не в галифе,
В пальто из драпа, сдержанный, сутулый,
Арестом завсегдатаев кафе,
Покаончив после с мировой культурой,
Он этим как-бы отомстил, не им,
Но Времени...
"Одному тирану" Бродский

Александр Павлович тираном не был и осанка у государя превосходная, и уж конечно, драповых пальто не носил - только шинели, тончайшего английского сукна. А главное - никого из завсегдатаев этого кафе так и не арестовал. Вот вы знали, что Александр Христофорович Бенкендорф докладывал августейшему тезке о заговоре за четыре года до восстания декабристов? Отчего император, зная, не принял упреждающих мер? История не терпит сослагательного наклонения, но пресекли бы вовремя арестами и/или ссылками, глядишь - не случилось бы восстания Декабристов, они не разбудили бы Герцена, он не развернул агитации и вся революционная машина, не получивши угля в топку, заглохла бы.

Ты что же, против революции? Конечно, я за эволюцию, революция пожирает своих детей и ведет к худшей тирании, чем та, против которой была направлена - замечено давно и не мной. Однако вернемся к нашему герою. Россия не знала царя, более любимого народом, чем Александр I. Государь-батюшка, Красное Солнышко; освободитель земли русской от супостата Буонапарте; он и после смерти ("Всю жизнь свою провел в дороге. Простыл и умер в Таганроге" Пушкин) тотчас сделался героем апокрифа о тихом отречении, дабы молить Господа под видом святого старца Федора Кузьмича за всех нас, грешных.

Так почему все-таки не обезглавил заговор, зная о нем? О том и написан сей отменно скучный, с трудом читаемый, невыносимо сентиментальный, удручающе подробный на полтыщи страниц роман. О мести Времени, только не о человеке, отмстившем времени, а с точностью до наоборот, о времени, отомстившем человеку. По версии Мережковского, Александр I, ратовавший в юности за права, свободы и вольности, спустя четверть века совершенно стал частью государственной машины подавления; отрекся, придавленный бременем власти, от прежних убеждений; предал вверенную державу в руки монстра Аракчеева. А свои дни посвятил, большей частью, рефлексиям по поводу отцеубийства и мыслям о том, что, вправе ли я наказывать этих молодых людей за то, в чем пример сам подавал, будучи молод?

Может так оно и было, нам с вами не попасть в то время, те обстоятельства и не облачиться в царственный порфир, чтобы составить совсем уж точное впечатление. А может Дмитрий Сергеевич спроецировал на фигуру героя собственные проблемы взаимоотношений с отцом, что представляется весьма вероятным. Но так или иначе, роман есть и это портретная галерея с подробно (иногда излишне подробно) описанным извилистым внутренним миром и биографическими обстоятельствами большинства ключевых политических фигур того времени.

И это энциклопедия всевозможных сект и ересей, буйным цветом расцветших в тогдашней атмосфере религиозного либерализма. Позиция царя: "Лучше, чтобы молились каким бы то ни было образом. нежели вовсе не молились" обеспечила бесперебойный приток иностранных проповедников всех толков, да и собственные голову подняли. Герой, глазами которого читатель следит за происходящим - князь Валериан Михайлович Голицын, фигура, идеально подходящая на роль наблюдателя, вовлекаемого во многие, порой диаметрально противоположные группы.

По праву рождения и в силу детской влюбленности в Софью Нарышкину (единственную выжившую дочь императора), он близок к царской семье; проведенные за границей годы способствовали либерализму убеждений; вхожесть в круг высшего офицерства привела в ряды заговорщиков. а духовные искания провели через многие эзотерические круги. К достоинствам книги можно отнести чрезвычайно подробную хронологию заговора, почти протокольную точность заседаний. К недостаткам - нудность и нехороший, воля ваша, язык, приводящий на память Сологуба, но не Брюсова.
Пожалуй, еще одно. За деревьями не видно здесь леса, молох государственной власти, глубокая порочность (или наоборот, единственная приемлемая для России форма правления - докажите мне это и я. возможно, соглашусь) самодержавия остается за рамками восприятия. Тонет в бесконечных подробностях этого масштабного сочинения.

Когда он входит, все они встают
Одни по службе, прочие от счастья.
Движением ладони от запястья
Он возвращает вечеру уют.

"Человек всегда и везде противостоит судьбе, и это противостояние
дает ему возможность превратить свое страдание во внутреннее достижение."
(В.Франкл)

К этой книге меня привело чтение совсем другой - недавно прочитанная "Задача трех тел" побудила узнать побольше о китайской культурной революции, и выбор мой пал на автобиографический "Русский иероглиф" (любезно подсунутый мне интернетом).

Юная, восторженная девочка, наполовину русская, наполовину китаянка - киторус - дочь основателя коммунистической партии Китая Ли Лисаня, родившаяся и выросшая в Советском Союзе, едет в Китай, чтобы принести пользу и работать на благо компартии Китая.
И едет она туда далеко не в лучшее время - накануне жестоких потрясений в Китае.
Думала ли она, что ей придется пройти....

В своей книге Инна Ли описывает беззаботное время начала студенчества, жизнь в условиях жестких ограничений во времена культурной революции и искоренения "буржуазных пережитков", хунвейбинскую кампанию, затем арест семьи, пребывание в тюрьме, дальнейшую "перековку" на сельхоз работах на рисовых и пшеничных полях.
Читая книгу, следишь не только за событиями жизни автора - девушки, оказавшейся в гуще социальных потрясений, но и краем глаза ухватываешь ту среду - бедный, нищий Китай 60-х годов (с удивлением узнала, что в некоторые районы Китая электричество было проведено только в 80-е годы), его культуру и традиции того времени, кроме этого видишь и взгляд со стороны на Советский Союз. Автор не дает никаких оценок политическим событиям того времени, мы просто смотрим на все происходящее глазами непосредственной их участницы, тем книга и интересна.

Сколько же испытаний вмещает одна человеческая судьба... И все это автор описывает легким языком, где-то с юмором. Понятно, что писалось это много позже, спустя годы после событий, когда новая благополучно и достойно складывающаяся жизнь Инны уже заслонила собой пережитое ... НО... узнавая подобные биографии всегда задаешься вопросом: откуда в сложных, жестоких, порой невыносимых условиях люди черпают силы, что позволяет им в ходе выживания не пасть духом, не озлобиться, сохранить себя и достойно продолжать жизнь, "превратив свое страдание во внутреннее достижение"?
Книгу прочитала с интересом, спасибо, Лайвлиб.

"Я вся такая противоречивая"
Вот для чего мы «спасаем» книги? Очевидно же вроде бы: написанная рецензия помогает определиться потенциальным читателям, становиться ли им читателями реальными, а для этого самому рецензенту приличествует иметь стройное и аргументированное мнение. И как же ему, бедному, быть, если мнение смутное и никак не хочет проясняться? Наверное, пробовать писать, как есть…

Итак, хорошей книге полагается хороший конфликт, так вот чего-чего, а конфликтов на единицу текста в «Музее революции» с избытком, личных, межличностных, общественных, нравственно-этических, но… один из законов диалектики сработал тут как-то странно, и качество размазалось по количеству. Любовь? Так все любовные линии несуразны, болезненны или искусственны. Предательство, «продажа души» ради спасения своего детища – музея-кормильца? Что ж, если можно таковым считать письмо «наверх» с посылом «Ату их!» по поводу книжных то ли пусек, то ли голосисечных феменок… Мелко, не верится ни разу, тем более что и автор письма до его написания ни в каких идейных убеждениях замечен не был. Да и сам спасаемый музей большого сочувствия не вызывает, так его измельчил автор, хотя сама коллизия между музеем-усадьбой и военными дельцами впрямую отсылает к беде нашего Архангельского (музея – не автора:) ). Архангельское – жаль, книжное Приютино – не очень. Противостояние Церкви и музейщиков? Тоже рыхло, с метаниями от униженных просьб к иерархам до совместной пьянки… Все это хорошо бы для программы автора «Тем временем», но книга названа романом!

Теперь о хорошем, любопытном и о том, почему оценка выше нейтральной, но ниже четверки: язык! Находки, придумки, эпитеты – с ними тоже неоднозначно. Их много, красочных и ярких, но все тот же фокус с качеством и количеством: сначала им радуешься, как удачной изюминке, как редкой золотинке в песке, а потом они начинают казаться чистым языковым выпендрежем. Судите сами:

- короткоствольный рыжий швед

- потемнел лицом, как будто отравился раздражением

- кошачьи лапы с розовыми пяточками долгомясо свисали вниз, как копченые ветчины на картине раннего голландца

- клубный пиджак ночного цвета

- мужчинка с клочковатой бородой и взглядом опытного неудачника

Уж если профессия у ГГ, так сочинитель музеев, виртуальных и голографических; если болезнь у кого из персонажей, так замысловатая, эксклюзивная, так сказать; если фамилии у всех без исключения, так и не поймешь, каким инструментом авторская фантазия их создала))

И символы, куда же без них в современной российской прозе! Но их, как и персонажей, как и калейдоскопно мелькающих событий, человеческих пересечений, личных драм, как-то слишком много… нет, не так, их просто с лишкОм. Со временем перестаешь их, рассыпанных мелким бесом, замечать, отмечать, обдумывать в желании просто сохранить внятную сюжетную линию.

Вот так, пока писала, вполне стройное мнение и сложилось. Хорошего много: замечательны короткие сцены, зарисовки мест, диалоги, но вот чтобы именно роман? Если сравнивать с кино, то книга напоминала полюбившийся киношникам метод съемки «любительской камерой»: отдельные сценки правдоподобны и сильны, а все вместе – чехарда, из которой половину хочется вырезать. Или: так выпадают из рук жадно нахапанные покупки в супермаркете, пока хватал, думал лишь о том, как хороши и нужны каждая по отдельности, но чем больше нахватывал, тем невозможнее было удержать их все в руках…

Как итог, продолжаю уважать и ценить Архангельского, как телеведущего и публициста, и прекращаю, пожалуй, покупаться на его прозу, двух прочитанных книг достаточно.

P.S. В книге есть просто-таки шикарная идея новой социальной сети, названная там Предки.ru, с помощью которой можно было бы узнавать о своей генеалогии, раскапывать историю семьи и находить генетических родственников. Вот бы нашелся для нее свой Цукерберг!))

Рецензия написана в рамках 20-го тура игры "Спаси книгу - напиши рецензию".

К биографиям, написанным в публицистическом стиле, у меня двоякое отношение. С одной стороны, я понимаю, что у читателей должен быть выбор, такие книги тоже должны быть. Такой подход расширяет границы жанра, перешагивает через заданные рамки и дает простор, свободу мысли, позволяет пересмотреть вклад той или иной личности в историю. Кроме того, если вам интересна точка зрения конкретного автора, то такая биография идеальна для выражения позиции, это возможность лучше узнать писателя, критика, литературоведа, редактора, журналиста, телеведущего, а так же Александр Архангельский внесен Минюстом России в реестр СМИ и физлиц, выполняющих функции иностранного агента. Я собственно не знаю наверняка должна ли я писать эту информацию, но моя дорогая подруга, которая прослушала курсы о всяких таких нюансах, посоветовала написать. Буду доверять людям, которые знают и понимают в этом больше чем я (это я к тому, что на ЛЛ не все пишут эту сноску в рецензиях, в общем, мне не понятно, насколько это строгое правило).

Но вернусь к биографии. Да, с одной стороны, я понимаю, что такие публицистические биографии нужны. С другой стороны, лично мне нравятся более традиционные, консервативные биографии, такие которые строго следуют канонам жанра или же придерживаются заданных рамок. Я в принципе не очень люблю публицистику. Даже качественную и хорошо написанную. На мой взгляд, она навязывает субъективную точку зрения, читаешь и незаметно для себя усваиваешь чужую точку зрения, переходишь на сторону автора, тем самым лишаясь возможности самому сделать вывод, критическое мышление засыпает. Например. В биографии Александра I автор с самого начала смотрит на все его поступки, правление, на все отношения с окружающими, на всю его жизнь в принципе с той позиции, что он хотел уйти. Бросить бремя царской власти и стать простым смертным. Безусловно никто не оспаривает сам факт этого желания, это общеизвестно. Но проводить его красной нитью через всю жизнь большое преувеличение. Это похоже, как если бы все факты биографии императора были подогнаны под эту версию. Да, я люблю, когда ставят под сомнения устоявшиеся версии, с этой точки зрения было очень интересно прочесть разбор легенд о том, куда пошел странствовать и где жил поживал Александр после фиктивной смерти. Мне нравится, что Архангельский разбирает и анализирует разные версии тех лет.

Я люблю биографии. Любая биография позволяет мне узнать что-то новое. Любая биография так или иначе будет нести отпечаток ее автора. Сознательно, напрямую или как побочный эффект. Поэтому не могу сказать, что эта книга плохая или хорошая. Невозможно дать оценку тому, что представляет собой авторскую версию событий. Мне не понравился такой подход, но пользу из книги я извлекла. Возможно, у вас это сработает так же или еще лучше. Если вы любите публицистику, эта биография вам обязательно понравится.

К биографиям, написанным в публицистическом стиле, у меня двоякое отношение. С одной стороны, я понимаю, что у читателей должен быть выбор, такие книги тоже должны быть. Такой подход расширяет границы жанра, перешагивает через заданные рамки и дает простор, свободу мысли, позволяет пересмотреть вклад той или иной личности в историю. Кроме того, если вам интересна точка зрения конкретного автора, то такая биография идеальна для выражения позиции, это возможность лучше узнать писателя, критика, литературоведа, редактора, журналиста, телеведущего, а так же Александр Архангельский внесен Минюстом России в реестр СМИ и физлиц, выполняющих функции иностранного агента. Я собственно не знаю наверняка должна ли я писать эту информацию, но моя дорогая подруга, которая прослушала курсы о всяких таких нюансах, посоветовала написать. Буду доверять людям, которые знают и понимают в этом больше чем я (это я к тому, что на ЛЛ не все пишут эту сноску в рецензиях, в общем, мне не понятно, насколько это строгое правило).

Но вернусь к биографии. Да, с одной стороны, я понимаю, что такие публицистические биографии нужны. С другой стороны, лично мне нравятся более традиционные, консервативные биографии, такие которые строго следуют канонам жанра или же придерживаются заданных рамок. Я в принципе не очень люблю публицистику. Даже качественную и хорошо написанную. На мой взгляд, она навязывает субъективную точку зрения, читаешь и незаметно для себя усваиваешь чужую точку зрения, переходишь на сторону автора, тем самым лишаясь возможности самому сделать вывод, критическое мышление засыпает. Например. В биографии Александра I автор с самого начала смотрит на все его поступки, правление, на все отношения с окружающими, на всю его жизнь в принципе с той позиции, что он хотел уйти. Бросить бремя царской власти и стать простым смертным. Безусловно никто не оспаривает сам факт этого желания, это общеизвестно. Но проводить его красной нитью через всю жизнь большое преувеличение. Это похоже, как если бы все факты биографии императора были подогнаны под эту версию. Да, я люблю, когда ставят под сомнения устоявшиеся версии, с этой точки зрения было очень интересно прочесть разбор легенд о том, куда пошел странствовать и где жил поживал Александр после фиктивной смерти. Мне нравится, что Архангельский разбирает и анализирует разные версии тех лет.

Я люблю биографии. Любая биография позволяет мне узнать что-то новое. Любая биография так или иначе будет нести отпечаток ее автора. Сознательно, напрямую или как побочный эффект. Поэтому не могу сказать, что эта книга плохая или хорошая. Невозможно дать оценку тому, что представляет собой авторскую версию событий. Мне не понравился такой подход, но пользу из книги я извлекла. Возможно, у вас это сработает так же или еще лучше. Если вы любите публицистику, эта биография вам обязательно понравится.

Сборник, который хорош в квадрате: тема на обложке, которая позволяет включить сюда массу самых разных и неожиданных /на первый взгляд/ историй, и список авторов. Список из 39 фамилий, который позволит вам в одной книге познакомиться с современными писателями. Пусть один рассказ не всегда отражает стиль и слог, но все же чаще отражает.
Начала читать со знакомых мне лично авторов, для девяти из участников сборника готовила интервью, а с несколькими уже провела (можно посмотреть запись). Некоторых еще предстоит прочитать, но готова заметить, что вас ждет не легкое чтение. Отражая в текстах современные реалии, даже если автор пишет не о сегодняшнем дне, погружаясь в воспоминания, большинство из участников сборника выбрали довольно мрачные и тяжелые истории. На этом фоне отдушиной для меня стал Евгений Водолазкин с анекдотом, даже не одним, в своем рассказе

Про что пишут авторы?
О насилии и возмездии - Варламов,
о старении оболочки, как всегда эссеистскими мазками, Воденников,
о трех женских ипостасях в гормональном ключе Посвятовская,
о причудливом сходстве текстов и людей Водолазкин,
об изменах  — Драгунский, о пляжном — Толстая, о разноголосице в теле  — пьеса Кучерской,
о любви и собственнических инстинктах — стихи Стояновой, но всех не перечислить - читайте сами.
Идея и исполнение мне кажутся блестящими, а что касается мрачности и /порой/ беспросветности, ну так

какое время, такие и истории

Издатель Елена Шубина придумала потрясающую идею телесной антологии, а ведущий редактор Вероника Дмитриева составила сборник, которому я, еще не дочитав, поставила десять из десяти и заказала в бумаге. Сорок рассказов на жизненно важную тему отношений с собственным телом (последний, инсайдерский, расскажет об авторах). Сверила с третью писателей, знакомых по романам, часы по ожиданию следующих книг, добавила новые имена в список к прочтению и отметила тех, с кем не по пути. К сборнику стоит возвращаться: в ином времени и состоянии могут откликнуться и открыться неожиданной стороной совсем другие истории. 

На обложке фрагмент картины «Вике» Виктора Пивоварова, одного из основателей Московской концептуальной школы 1970-х и классика книжной иллюстрации (легендарная надпись «Веселые картинки» его авторства), перед каждым рассказом иллюстрации известного художника Евгении Двоскиной.

Семь любимых

Алексей Сальников в «Водоплавающей кошке» телесно переместился на тридцать лет назад в прошлое, когда девятилетний Саша еще таскал в зажатых кулаках тефтели кошке, сестра Оля была жива, и он был для нее наказанием. Оля умерла, и Саша размышляет, каково это — успеть пожить. «92 кг» тонких наблюдений и узнаваемых деталей от Евгении Некрасовой с поражающим болезненностью и остротой ярким финалом — вишенка на торте самое мясо сборника. Вера Богданова в «Антителе» продолжает традицию литературы травмы и пронзительно препарирует два способа исчезновения тел, живущих в нелюбви. «Рыбка» Михаила Турбина и мир разведенного Семена, который ходит по мукам врачам, захватывает с первых слов. Кажется, что «Красавица» Анны Матвеевой вырвалась из «Картинных девушек», чтобы стать «Щеглом» сборника «Тело». Если во время чтения смотреть на «Даму за туалетом» Романо, то можно не заметить, как вокруг закончится воздух, а щеки станут мокрыми от переизбытка прекрасного. После узнаваемой семейной драмы в «Реплике» Григория Служителя на вечную и острую поколенческую тему остается только сказать, как круто Григорий подбирает слова и как я жду новый роман (который, встречала информацию, в работе, божечки). Гран-при по раскрытию открытию перед читателем улетает Екатерине Манойло за рассказ «Мы с тобой одной крови». Текстами про роды сейчас сложно удивить, только если это не рок-история трех сестер и одного идеального тела, которая просится на экранизацию к братьям Коэн. 

Семь открытий

Сергей Шаргунов в «Кровинке» поделился мощным описанием родов и трогательными отношениями с маленькой дочкой, когда вокруг мир в огне (роман к прочтению: «Книга без фотографий» или «1993»). В «Родинке» Даши Благовой есть шикарная цитата о сексе, подсвечены неудобные телесные самоощущения и у каждого предложения опущены уголки губ. Оказывается, это фрагмент из романа «Течения» (роман к прочтению: «Течения» или «Южный ветер»). «Поллок и Брейгель» Ольги Брейнингер и кинематографичная «остропредметная» история о любви на расстоянии (роман к прочтению: «В Советском Союзе не было аддерола» или «Слишком далеко», который готовится к выходу в РЕШ). «Хрустальный желудок ангела» Марины Москвиной и астрономически-анатомический поэтичный автобиографичный рассказ без нравоучений (роман к прочтению: «Три стороны камня»). «Шея» Татьяны Щербиной и впечатляющая психосоматическая история отношений голова–тело через посредника — шею (роман к прочтению: «Запас прочности» или «Размножение личности»). «После тела» Дениса Драгунского и шикарный — плакать и удивляться — советский оммаж «Воскресению» Толстого и немножко «Эммануэли» (роман к прочтению: «Подлинная жизнь Дениса Кораблева»). «По контуру тела» Татьяны Стояновой — осязаемо телесные и откровенно природные стихотворения, впервые опубликованные в книге «Контур тела». 

И еще двадцать пять

Марина Степнова плетет плотное кружево метафор и рассказывает историю сына, который, пока мать ночами поет в ресторане, спит в гримерке. Алексей Варламов погружает в болезненный бредовый кошмар после насильного присвоения чужого тела в своем, но уже без души. Саша Николаенко делится тремя историями: о теле, которое не соответствует духу, об исчезновении жизни на Земле и о страхе жить в настоящем. Елена Колина рассказывает о несовместимых мирах телесности и книжности. Юрий Буйда рисует портрет женщины, которая очень любила себя и порядок, но потом приоритеты изменились. Майя Кучерская разбирает тело на запчасти и от души веселится в пьесе о юношеской любви. Александр Архангельский вместе с московской съемочной группой отправляется за телесностью в северную глубинку. Евгений Водолазкин увлекательно и с ностальгией анализирует сходство романа Набокова и английского детектива. Алла Горбунова пишет откровенные потусторонние и в то же время земные стихи не для чужих глаз. Анна Чухлебова превращает разговор о вечном в агрессивное патриотичное высказывание с уже привычными атрибутами. Дмитрий Данилов пишет белый стих о возбуждении, которое дает сила убивать. Арсений Гончуков буквально исследует тело и стадии его отрицания–принятия  и депрессивности–надежды. Ася Володина погружает в тревожную антиутопию, в которой тестируют оптимизацию человеческого тела. Алексей Федорченко делится интимными путевыми заметками. Татьяна Толстая рассказывает о большой и зрелой любви на песке, тонком, как соль нулевого помола. Тимур Валитов испытывает эмпатию на прочность страданиями на тему запретной любви. Василий Авченко сначала освежает путешествиями и морозом, затем обескураживает рассуждениями о северных богатствах империи и заканчивает за упокой прогнившего Юга. Татьяна Замировская вместе с профдеформированным редактором отправляется на встречу Клуба анонимных дисморфофобов. Ася Долина исследует телесную память и токсичные подростковые отношения. Елена Холмогорова рассказывает увлекательную лекцию о сказках и цветах в литературе. Героиня Анны Хрусталевой ведет пристальное наблюдение за чужими жизнями, замещающее отсутствие своей и соленой водой утоляющее жажду любви. Персонаж Николая Коляды ловит фрейдистский отходняк от наркоза после подтяжки лица. Дмитрий Воденников сочетает Лимонова, колбасу и немного поэзии. Елена Посвятовская объединяет прошлое, настоящее, будущее и торжественную старость. Фридрих Горенштейн в 1963 году написал, кажется, самый классический во всех смыслах рассказ из сборника: сдержанный и в то же время полный волнений.