– Сейчас, сейчас, – бормотала мать. – Я бабку Миляну позову. Она всех принимала. Она поможет. Ты лежи, не вставай. Я мигом.

Ольга осталась одна.

Боль была такая, что хотелось кричать. Но она кусала губы, зажимала рот рукой, чтобы никто не услышал. Зачем? Кто услышит? Деревня далеко, ветер воет, никто не придет. Но она молчала. Привычка молчать, привычка терпеть.

Бабка Миляна пришла через час. Маленькая, сухая, как щепка, с морщинистым лицом и быстрыми, ловкими руками. Скинула платок, подошла к кровати, положила руку на живот.

– Ну, девка, – сказала она. – Давай работать. Вместе. Ты рожай, а я принимать буду.

Как она рожала, Ольга помнила плохо. Помнила только боль – огромную, всепоглощающую, от которой темнело в глазах. Помнила, как мать держала ее за руку и плакала. Помнила, как бабка Миляна приговаривала: «Тужься, тужься, милая, еще немного». Помнила крик. Свой или чужой – не разобрать.

А потом была тишина. И в этой тишине – тоненький, слабый писк.

– Живой, – сказала бабка Миляна. – Живой мальчик. Слышишь? Живой.

Ольга открыла глаза. Сквозь пелену пота и слез она увидела маленький комочек, который бабка заворачивала в чистую тряпицу. Увидела крошечное личико, сморщенное, красное, с зажмуренными глазами. Увидела, как шевелятся тоненькие ручки.

– Дай, – прошептала она. – Дай мне.

Бабка положила ребенка ей на грудь. Он был теплый, живой, пах чем-то незнакомым и родным одновременно. Ольга смотрела на него и не могла насмотреться.

– Сын, – сказала она. – Сыночек.

– Ты отдохни сейчас, – бабка Миляна накрыла их обоих одеялом. – Утром поговорим. А сейчас спи.

Но Ольга не спала. Она смотрела на сына и боялась закрыть глаза. Боялась, что он исчезнет, что это сон, что утром она проснется одна в холодном сарае.

За стеной выл ветер, стучал по крыше дождем. А в сарае было тепло. Впервые за все эти месяцы было по-настоящему тепло.

Утром пришел отец.

Ольга услышала его шаги еще издалека. Тяжелые, медленные. Он шел через огород, хлюпая по мокрой траве. Она прижала сына к себе крепче, замерла.

Дверь открылась. Отец стоял на пороге, большой, темный, с пустым рукавом, пришпиленным к куртке. Смотрел на них. Долго смотрел. Потом перевел взгляд на мать, что сидела у кровати, на бабку Миляну, что грела воду у маленькой печки-буржуйки, которую вчера притащили из дома.

– Живой? – спросил он хрипло.

– Живой, – ответила бабка Миляна. – Мальчик. Здоровый. Кричит хорошо.

Отец подошел ближе. Ольга вжалась в подушку, закрыла ребенка собой. Но отец не тронул ее. Он остановился, посмотрел на сына – на внука своего – и вдруг отвернулся.

В глазах у него блеснуло. Слеза или дождь – Ольга не разобрала.

– Жить здесь будете? – спросил он, не оборачиваясь.

– Здесь, – сказала Ольга. Твердо сказала, без дрожи.

Отец кивнул. Помолчал. Потом вышел, прикрыв дверь.

А через час вернулся с досками и молотком. И до вечера заколачивал щели в стенах, чтобы ветер не дул. Чтобы внуку тепло было.

Мать стояла у сарая и плакала. В этот раз – от радости.

Назвали мальчика Предрагом.

Так хотела Ольга. «Предраг» значит «дорогой». Дорогой, желанный. Хотя кто его желал, кроме нее?

Бабка Миляна сказала, что мальчик непохож на других. Что он слишком тихий, слишком спокойный. Что ножки у него какие-то не такие. Ольга не слушала. Она смотрела на сына и видела только его – самого красивого, самого лучшего.

А когда через полгода приехал врач из района, посмотрел ребенка и сказал: «Детский церебральный паралич. Ходить не будет никогда», – Ольга выслушала и сказала:

– Ничего. Будет. Я научу.

Врач покачал головой, выписал какие-то бумажки, уехал. А Ольга осталась сидеть на кровати, держа сына на руках, и смотрела в стену. Долго смотрела. Потом перевела взгляд на маленькое личико, на серьезные глаза, которые смотрели на нее с такой доверчивостью, с такой любовью, что сердце заходилось.

– Ничего, – повторила она шепотом. – Ничего, сынок. Мы справимся. Я тебя не брошу. Никогда не брошу. Ходить не будешь – я носить буду. Сколько надо, столько и буду.

За окном падал снег. Первый снег того года. Крупные хлопья ложились на землю, укрывали белым холодный сарай, покосившийся плетень, овраг, за которым начинался лес.

Зима наступала. Долгая, холодная зима.

Но в сарае горела печка-буржуйка, пахло теплом и молоком, и маленький Предраг спал на руках у матери, сжимая в кулачке ее палец.

И Ольга знала – это только начало.

Глава 2. Районная больница

Зима в тот год выдалась лютая.

Такой зимы старожилы не помнили. Морозы ударили еще в ноябре, да так и держались до самого Крещения. Снегу намело по самые крыши, дороги замело так, что из деревни в райцентр только на лошади можно было добраться, да и то если лошадь сильная, а возчик отчаянный.

Предрагу шел восьмой месяц.

Ольга смотрела на него и видела – что-то не так. Другие дети в деревне уже сидели, некоторые даже ползать начинали, а он лежал в своей люльке, смотрел в потолок серьезными глазами и почти не плакал. Слишком тихий, слишком спокойный. Когда она брала его на руки, он не пытался перевернуться, не хватал ее за палец, не тянулся к груди с той жадностью, с какой должны тянуться здоровые дети. Сосал вяло, быстро уставал, засыпал.

– Мама, – сказала Ольга матери как-то вечером. – С ним что-то не так.

Мать подошла к люльке, долго смотрела на внука. Потом вздохнула тяжело.

– В район надо ехать. В больницу. Там врачи, они знают. Может, ничего страшного. Может, перерастет.

– А как ехать? Дороги заметены.

– Как-нибудь. Милован завтра в город собирается, дрова продавать. Попросим, подвезет.

Милован был сосед, мужик угрюмый, неразговорчивый, но себе на уме. Имел коня, крепкого, хотя и старого, и сани с высокими загнутыми полозьями. Ольга пошла к нему вечером, долго топталась у калитки, пока он не вышел.

– Чего надо?

– Дядька Милован, говорят, вы завтра в район?

– Ну.

– Возьмите нас с ребенком. К врачу надо. Я заплачу. Яйца есть, сало есть…

Милован посмотрел на нее из-под лохматых бровей. В темноте лица не видно, только глаза блестят.

– В такую-то погоду? Замерзнет дите.

– Я укутаю хорошо. Довезите, ради Христа.

Милован помолчал, почесал бороду.

– Ладно. Выезжаем затемно. Чтоб к обеду там быть. Опоздаешь – уеду один.

– Не опоздаю. Спасибо вам.

– Не благодари. Заплатишь – спасибо будет.

Ольга вернулась в сарай, долго собиралась. Достала все тряпки, какие были, все одеяла, все платки. Завернула Предрага так, что только нос торчал. Сама надела все, что было теплого: старый кожух отца, валенки с заплатками, шерстяной платок поверх другого, третьего. Дышать тяжело, но холодно будет – еще тяжелей.

Мать принесла горячий кирпич, завернутый в тряпку.

– В сани положишь, под ноги. Греть будет.

– Спасибо, мама.

– Помоги ей, Господи, – мать перекрестила ее, перекрестила люльку. – Спаси и сохрани.

Утро было темное, морозное.

Звезды еще горели на небе, когда Ольга вышла к воротам. Мороз щипал щеки, хватал за нос, лез под одежду. Сани уже стояли, Милован возился с упряжью, матерясь сквозь зубы.

– Садись давай. Не стой.

Ольга забралась в сани, устроилась на сене, прижала к себе узелок с ребенком. Ногами уперлась в кирпич – теплый еще, живой. Сверху Милован накинул брезент, тяжелый, промерзший, пахнущий конским потом и дорогой.

– Трогай!

Конь всхрапнул, дернул, сани заскрипели по снегу. Поехали.

Дорога была страшная.

Снег мело поземкой, заметал следы, слепил глаза. Милован правил молча, только изредка покрикивал на лошадь. Ольга сидела, вцепившись в борта саней, боясь дышать. В узелке было тихо. Слишком тихо.

Она развернула край платка, заглянула. Предраг спал. Личико белое, губы синеватые. Ольга прижала его к себе крепче, поднесла к самому лицу, задышала на него теплом.

– Сыночек, – шептала она. – Сыночек, не замерзай. Потерпи немного. Скоро приедем. Скоро тепло будет.

Сани трясло на ухабах, заносило на поворотах. Милован ругался, конь храпел, проваливаясь в сугробы. А дороге не было конца.

В райцентр въехали, когда уже рассвело.

Ольга не раз бывала в этом городе. Маленький, серый, с одноэтажными домами да парой каменных зданий в центре. Больница стояла на окраине, двухэтажная, кирпичная, с облупившейся штукатуркой и железной оградой вокруг.

Милован остановил коня у ворот.

– Дальше сама. Мне коня оставить негде. Я на рынок, дрова продавать. Вечером обратно поеду. Если хочешь назад – жди здесь в четыре. Опоздаешь – уеду.

– Спасибо, дядька Милован.

Она вылезла из саней. Ноги не слушались, затекли на морозе. В узелке тишина. Страх холодом сжал сердце.

Больница встретила ее запахом.

Запах этот Ольга запомнила на всю жизнь. Смесь хлорки, лекарств, болезни и еще чего-то неуловимого, тоскливого. Так пахнет место, где люди страдают и ждут.

Она прошла по длинному коридору, держа ребенка на руках. Вокруг сновали люди в белых халатах, кто-то вез каталку с больным, кто-то кричал из палаты. Ольга чувствовала себя чужой, потерянной, маленькой.

– Вам куда, женщина?

Перед ней стояла медсестра, молоденькая, с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много.

– К врачу. С ребенком. Он… он не такой.

– Какой не такой?

– Не знаю. Не шевелится почти. Не ест. Посмотрите, ради Христа.

Медсестра вздохнула, кивнула:

– Идите за мной.

Она привела ее в маленькую комнату, велела ждать. Ольга села на жесткий стул, прижала к себе сына. Распеленала, заглянула в лицо. Предраг смотрел на нее, и в глазах его было что-то такое… взрослое, понимающее, что Ольге стало страшно.

– Ты чего смотришь так, сынок? – шепнула она. – Ничего, все хорошо. Сейчас доктор посмотрит, скажет, что делать. Все хорошо будет.

Дверь открылась.

Вошел врач. Пожилой, лысоватый, в очках с толстыми стеклами. Халат на нем был мятый, под глазами мешки. Он посмотрел на Ольгу поверх очков, потом перевел взгляд на ребенка.

– Раздевайте, – сказал коротко.

Ольга развернула пеленки. Предраг лежал голенький, мелко дрожа, но не плакал. Только смотрел. Врач подошел, взял его на руки. Ребенок был маленький, худенький, ручки и ножки тонкие, как прутики.

Врач долго молчал. Щупал голову, заглядывал в глаза, проверял, как сгибаются руки и ноги. Предраг позволял делать с собой все, не сопротивляясь. Только раз или два сморщился, собираясь заплакать, но так и не заплакал.

– Когда родился? – спросил врач.

– В сентябре. Двадцать пятого.

– Роды тяжелые были?

– Обычные. Бабка принимала.

– Дома, значит. В больницу не привозили.

– Нет.

Врач положил ребенка на стол, накрыл пеленкой. Повернулся к Ольге. Глаза у него были усталые, пустые. Такие глаза бывают у людей, которые каждый день говорят другим плохие новости.

– Женщина, – сказал он. – Как вас зовут?

– Ольга.

– Ольга, я должен вам сказать. С ребенком не все в порядке.

– Я знаю. Потому и приехала. Скажите, что делать. Лечить как. Может, таблетки какие, уколы…

– Нет, – перебил врач. – Таблеток таких нет. Уколов нет.

Он сел на стул напротив, потер лицо руками. Видно было, что он устал. Устал до смерти, до ломоты в костях. Устал говорить людям правду, которую они не хотят слышать.

– У вашего сына, Ольга, детский церебральный паралич. По-нашему, по-простому – ДЦП. Это когда во время родов или до родов мозг повреждается. И ребенок потом не развивается как надо.

– В смысле – не развивается?

– Ходить он не будет. Совсем. Никогда. Сидеть, может, научится, может, нет. Говорить – неизвестно. Руками работать – может, да, может, нет. Но ходить – точно нет.

Ольга молчала. Слова доходили до нее медленно, как сквозь вату. Она смотрела на врача и не понимала. Совсем не понимала.

– Как это – не будет ходить? Он же маленький еще. Подрастет, встанет…

– Не встанет, Ольга. Я двадцать лет работаю. Я таких детей видел много. Я знаю, о чем говорю. Он никогда не будет ходить.

– А лечить? – спросила она. – В Белграде, говорят, есть врачи хорошие. В Москве. Может, туда съездить, продать все…

– Ольга. – Врач положил руку ей на плечо. Рука была тяжелая, теплая, чуть дрожала. – Послушайте меня. Эту болезнь не лечат. Совсем. Нигде. Ни в Белграде, ни в Москве, ни в Америке. Можно облегчать, можно помогать, но не вылечить. Никогда. Поймите.

Тишина повисла в комнате тяжелая, как камень.

Где-то в коридоре закричал ребенок, зазвенела посуда, загремела катка. А здесь, в этой маленькой комнате, было тихо. Так тихо, что Ольга слышала, как стучит ее сердце. Гулко, тяжело, как молот по наковальне.

– Сколько ему? – спросила она вдруг.

– Кому?

– Жить сколько? – голос ее не дрогнул. Она сама удивилась этому.

Врач посмотрел на нее долго, внимательно.

– Жить будет долго, – сказал он. – Такие дети часто живут долго. Если уход хороший, если кормить, поить, беречь. Могут и до старости дожить. Только…

– Только что?

– Только он всегда таким будет. Как сейчас. Неподвижным. Беспомощным. Как кукла. Вы понимаете, Ольга? Вы молодая, красивая. У вас жизнь впереди. Муж, другие дети, семья. А этот ребенок…

– Что – этот ребенок?

– Он будет вам обузой. Всю жизнь. Каждый день. Каждую минуту. Вы не сможете уйти, не сможете оставить, не сможете жить как все. Подумайте. Есть интернаты, специальные дома. Там за ним уход будет. А вы…

– Вы предлагаете мне его бросить? – перебила Ольга. Голос вдруг стал твердым, холодным. – Вы мне предлагаете отказаться от сына?

– Я предлагаю вам подумать о себе. О своей жизни. Вы еще детей родите, здоровых.

– А этот? Этот что – не человек?

– Человек. Но тяжелый. Очень тяжелый.

Ольга встала. Подошла к столу, где лежал Предраг, завернутый в пеленку. Он смотрел на нее. Глаза у него были серые, как небо зимой, и такие же ясные.

– Можно мне его взять? – спросила она.

– Конечно.

Она взяла сына на руки. Он был легкий, почти невесомый. Прижала к груди, закутала в платок. Поцеловала в макушку, пахнущую больницей и чем-то кислым.

– Спасибо вам, доктор, – сказала она. – За правду спасибо.

– Вы не поняли, – врач встал, шагнул к ней. – Вы не поняли, что я сказал? Ему всю жизнь нужен будет уход. Каждый день. Кормить с ложки, мыть, переворачивать. Вы молодая, вы не справитесь.

– Справлюсь.

– А если вы умрете раньше него? Кто тогда?

– Тогда Бог даст.

– Глупая вы, Ольга. Молодая и глупая. Не понимаете, на что идете.

Она повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. И врач вдруг увидел в этих молодых глазах что-то такое, отчего ему стало не по себе. Твердость. Спокойная, страшная твердость.

– Я все понимаю, доктор. Я понимаю, что он не будет ходить. Понимаю, что будет тяжело. Но он мой. Мой сын. Я его родила. Я его и поднимать буду. Спасибо вам.

И вышла, не оглядываясь.

В коридоре было холодно.

Ольга шла, прижимая к себе сына, и не чувствовала ног. Мысли путались, разбегались, сталкивались. «Не будет ходить… никогда… обуза… интернат…» Слова врача бились в голове, как мухи о стекло.

У выхода она остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза.

Первый крик Предрага она вспомнила вдруг, ярко, до боли. Тоненький, слабый крик в ту ночь, когда бабка Миляна принимала роды. Крик, который сказал ей: я живой. Я здесь. Я твой.

А потом тишина. Та самая тишина, которая наступила после слов врача. Тишина, в которой рухнул мир.

Она открыла глаза. Посмотрела на сына. Он спал. Спокойно, беззаботно, сжимая в кулачке край ее платка.

– Спи, маленький, – шепнула она. – Спи. Мама рядом. Мама никому тебя не отдаст.

На улице мороз кусал за щеки. Солнце стояло низко, светило холодно, без тепла. Ольга пошла к рынку, где Милован продавал дрова. Надо было ждать до четырех.

Она нашла какое-то крыльцо, села на ступеньки. Достала из-за пазухи бутылку с молоком, которое мать дала с собой. Молоко замерзло, превратилось в ледяную кашу. Ольга растопила его своим теплом, приложила к груди, подождала. Потом приложила к губам Предрага.

Он сосал вяло, устало, но сосал. Значит, живой. Значит, будет жить.

Мимо проходили люди. Спешили по своим делам, тащили сумки, вели детей за руки. Здоровых детей, которые бежали, прыгали, смеялись. Ольга смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Больно, до слез. Но слез не было. Кончились слезы. Осталась только пустота и тяжесть на руках.

В четыре приехал Милован. Пьяный чуть-чуть, но веселый.

– Продал! – крикнул он еще издалека. – Все продал! Хорошо продал! Садись, Ольга, поехали!