А потом войлок на стенах перестал работать. Он услышал сквозь него. Шепот артифексов за дверью, в двадцати шагах: «…показатели в норме, но субъект «Галл» требует компенсации…». Скрежет чернильного грифеля по табличке этажом выше. Шаги часового в коридоре на другом конце комплекса – ритмичные, тяжелые, с легким пришлепыванием левой калиги. Шуршание крыс в вентиляционной шахте. Каплю воды, падающую в цистерну через три зала.

Он вскрикнул, зажал уши ладонями. Но ладони не были защитой. Звук проходил сквозь кости черепа, через кожу. Мир обрушился на него какофонией шепотов, скрипов, биений, шорохов. Каждый звук был отчетливым, ясным, навязчивым. Он слышал, как его собственные мышцы сокращаются при дыхании. Как двигаются его глазные яблоки.

– Это пройдет! – крикнул Марк, но его крик ворвался в сознание Гая как удар тарана, заставив согнуться. – Мозг адаптируется! Он научится фильтровать!

Но мозг не адаптировался. Он тонул. Гай упал на войлочный пол, свернувшись калачиком, пытаясь заглушить внутренний гул собственным стоном. Но и стон был оглушительным. Он слышал, как воздух разрывается в его горле, как вибрируют голосовые связки.

Его вынесли из комнаты на носилках. Он был в полубессознательном состоянии, но слух не отключался. Он слышал, как скрипят кольца на занавесе в лазарете. Как молодой артифекс в соседней койке тихо плачет, сдерживая всхлипы. Как за стеной, в кабинете Урсицина, сенатор ровным голосом диктует: «…обострение слухового восприятия у объекта «Ветеран» превышает ожидаемые параметры. Готовить протокол для компенсаторного подавления, если адаптация не произойдет в течение сорока восьми часов…»

Гай лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Он был узником башни из звуков. Каждый шепот за стеной был для него криком. Каждый шаг – землетрясением. Дар стал тюрьмой. И тюремщиками были тишина и сам его собственный, предавший его организм. Он больше не мог услышать музыку мира – только механический, бессмысленный шум его работы и страданий.

Глава 19: Стабилизация

Сеанс назначили в тихой, полутемной комнате, куда Гай вошел с облегчением. После «Укрощения птиц» тишина стала для него роскошью, едва ли не физической потребностью. Здесь стены были обиты не войлоком, а тяжелой, плотной тканью, приглушавшей даже его собственное дыхание.

Марк уже ждал его. Артифекс сидел на простой табуретке, без записных табличек, без инструментов. В руках – простая глиняная кружка с теплым настоем. Его лицо, обычно оживленное научным любопытством, было непривычно серьезным.

– Ты спишь? – спросил Марк без предисловий.

Гай опустился на скамью напротив. Он больше не чувствовал запаха напитка, но тепло от кружки ощущал ладонями.

– Сплю. Слышу, как у соседей бьются сердца. Как крысы грызут стены. Как стонет камень в фундаменте. Твой вопрос – спишь ли я? – глупый вопрос.

Марк помолчал. Потом негромко произнес:

– Я никогда не спрашивал. Что ты чувствуешь? Не боль. Не процедуры. А… вообще?

Гай долго молчал. Слушал тишину, которая была полна звуков.

– Я чувствую, что меня забирают, – наконец сказал он. – Частями. Сначала кожа перестала быть моей. Потом спина. Потом годы. Потом вкус. Теперь слух. Что дальше, Марк? Зрение? Память? Ты знаешь последовательность. Ты держишь список.

Марк опустил глаза. Его пальцы, обычно уверенные, теребили край туники.

– Это… цена. Я всегда считал ее приемлемой. Ради прогресса. Ради Рима.

– А теперь?

Пауза затянулась. Гай слышал, как участился пульс артифекса. Как сжался его желудок. Как скрипнули зубы.

– Я не знаю, – признался Марк. Его голос потерял привычную уверенность. – Когда я вижу «Децима»… он был моим проектом. Я вшивал ему пластины. Я радовался, когда он открыл глаза после «Омовения». А теперь он смотрит на стену шестнадцать часов в сутки и ждет команды. Ему восемнадцать лет. Он не помнит, как его звали до.

Гай поставил кружку на пол.

– Ты боишься, что я стану таким?

– Я боюсь, – медленно произнес Марк, – что мы уже давно перестали лечить Рим. Мы просто вырезаем у него куски и заменяем на то, что однажды тоже сгниет. Но пока оно блестит, все довольны.

Он поднял глаза. В них впервые не было учености. Была растерянность.

– Ты боишься умереть, Гай? Или боишься перестать быть собой?

Гай долго молчал. Золотые вены на его руках пульсировали в такт сердцу.

– Я боялся только одного, – ответил он наконец. – Что настанет день, и я не вспомню, зачем я здесь. И никого не будет рядом, кто бы напомнил.

Они смотрели друг на друга в тишине, среди приглушенных звуков. Впервые между ними возникло нечто, не предусмотренное протоколами Коллегии. Недоверие к системе, которое связало их крепче, чем любая клятва.

– Я буду рядом, – тихо сказал Марк. И добавил, почти неслышно: – Пока могу.

Это не было обещанием. Это было предчувствием. Зародыш союза, который оба боялись назвать по имени.

Глава 20: Шестой Подвиг. Похищение

Его привели в комнату, похожую на медицинскую, но с одним отличием: в центре, на таком же столе, ремнями был привязан Галл. Его рыжая борода взмокла, глаза расширены от страха и бешенства. Увидев Гая, он дернулся, заскрежетал зубами.

– Ты! Опять! Что они задумали?!

Гай замер на пороге. Повернулся к Марку, стоящему с табличкой у стены.

– Что это?

– Шестой «Подвиг», – голос Марка был ровным, но Гай слышал, как дрожит его пульс. – «Похищение Пояса Царицы Амазонок». Психологическая проекция. Ты должен установить контроль над его сознанием. Подавить волю. Подчинить.

– Я не буду.

– Это не выбор. – Марк не смотрел ему в глаза. – Ритуал запускается касанием. Инструменты уже подготовлены. Твоя сила найдет путь сама, даже если ты откажешься. Отказ причинит боль вам обоим.

Галл забился на столе, ремни впились в плоть.

– Не смей! Слышишь, римская мразь! Не смей лезть ко мне в голову! Я убью тебя! Я сгною тебя заживо!

Гай медленно подошел к столу. Он не хотел этого. Но правда Марка уже стучала в висках: выбора не было. Вся эта машина была построена так, чтобы отказ причинял больше страданий, чем согласие.

Он положил ладонь на лоб Галла.

И провалился.

Это была не память. Это был сам человек. Его страх – липкий, черный, древний, как детство, когда его деревню сожгли римские легионы. Его ярость – белая, слепящая, обращенная на всё, что носило латы. Его жадность – голодная, никогда не насыщаемая. И его воля – твердый, колючий шар, сжавшийся в центре.

Гай не хотел ломать. Он просто… надавил. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы та воля перестала сопротивляться. Чтобы она приняла его присутствие как неизбежность.

Галл закричал. Не от боли – от унижения. Крик был полон такой чистой, незамутненной ненависти, что Гай отшатнулся, отдернул руку.

В комнате повисла тишина. Галл лежал, обессиленный, глядя в потолок мокрыми от слез глазами. Он не смотрел на Гая. Он смотрел сквозь него, как на пустое место.

– Ты… – прошептал он. – Ты взял это. Ты просто взял. Ты хуже, чем они. Ты даже не наслаждаешься.

Марк что-то записывал. Гай видел его пальцы – они дрожали.

– Связь установлена, – тихо сказал артифекс. – Ты можешь подавлять его волю дистанционно теперь. Это… успех.

– Это насилие, – ответил Гай, глядя на свои руки. – Хуже, чем ножом. Нож режет тело. Это режет душу.

Он вышел из комнаты, слыша за спиной тихий, надрывный плач галла – плач человека, у которого отняли последнее, что у него было. Право на ненависть в одиночку.

В эту ночь в кабинете Урсицина долго горел свет. Сенатор просматривал отчет Марка и делал пометки. Его лицо оставалось бесстрастным, но одна фраза была подчеркнута дважды:

«Объект «Ветеран» успешно подавил волю субъекта «Галл» при первой попытке. Однако зафиксирован выраженный эмоциональный дистресс у оператора. Субъект демонстрирует «аномальное» отвращение к использованию ментальных техник. Рекомендация: усилить психологическую подготовку перед «Цербером».»

Ниже, на полях, приписка, сделанная рукой Урсицина:

«Сопротивление – тоже форма воли. Слишком много воли. Нужно больше данных. И, возможно, меньше выбора».

Глава 21: Седьмой Подвиг. Бык

Пещера находилась глубже всех предыдущих залов Телария. Спуск длился так долго, что Гай перестал считать ступени. Воздух становился тяжелее, теплее, насыщеннее. Когда железная дверь открылась, его встретил запах – единственный, который он еще мог различать после «Очистки». Плесень. Древняя, глубокая, въевшаяся в камень на сотни лет.

– Критский Бык, – сказал Марк. Он был бледен. – Здесь мы не вживляем артефакты. Здесь мы призываем архетип. Ты должен встретиться с духом Марса – войны, ярости, неудержимой мощи. И заключить с ним союз.

Он указал на углубление в центре пещеры, откуда поднимались густые, сизые испарения. Они пахли не только плесенью, но и чем-то сладковатым, дурманящим. Псилоцибий. Грибной яд, открывающий врата.

– Ты войдешь в транс. Встретишь бога. Вернешься с его печатью внутри. – Марк запнулся. – По крайней мере, так должно быть по протоколу.

Гай спустился в яму. Пар окутал его ноги, поднялся к груди, к лицу. Он лег на каменное дно, чувствуя спиной сырость и холод. Пар проникал в легкие, в кровь, в мозг. Мир поплыл.

Сначала была тьма. Потом – свет. Красный, пульсирующий, как сердцебиение. Из этого света выступила фигура.

Она была огромна. В два, в три человеческих роста. Мускулы перекатывались под бронзовой кожей, рога, изогнутые и острые, венчали голову. Это должно было быть прекрасно – воплощение бога войны, Марса Градивуса, заступника Рима.

Но это был не Марс.

Существо было искривлено. Левая рука висела плетью, иссохшая, черная, словно обугленная. Грудь пересекал глубокий, незаживающий рубец, из которого сочилась черная, густая сукровица. Глаза – не благородные, не яростные. Глаза были голодными. И больными.

– Ты пришел, – голос шел не из пасти, а отовсюду, вибрировал в костях. – Еще один. Вы все приходите. Берете. Отрезаете куски. Что осталось? Что вы оставили мне, дети Рима?

Гай попытался отступить, но ноги не слушались.

– Ты – Марс?

– Я был им. – Существо склонило рогатую голову. – Теперь я то, что вы не смогли сожрать. Огрызок. Объедок. Дух, который вы насилуете веками, выдирая из него ярость, мощь, гнев. Вы взяли всё. А мне оставили только голод. И память о том, каким я был.

Оно шагнуло ближе. Запах гнили и древней крови ударил в ноздри.

– Но ты – другой. Я чую в тебе то, что вы называете «совестью». Смешно. Ты крадешь, как и они. Но тебе стыдно. Это интересно. Это вкусно.

Оно протянуло здоровую руку, коснулось груди Гая. Холод проник внутрь, сковал ребра.

– Я дам тебе силу, римлянин. Всю, что у меня осталась. Всю ярость, которую вы не успели выпить. Но за это ты отдашь мне то немногое, что у тебя еще есть. Свою волю. Свою память. Себя. Стань моим новым телом. И мы сожжем их всех. Тех, кто исковеркал меня. Тех, кто исковеркал тебя.

Гай увидел. Не картинку – знание. Будущее, которое разворачивалось перед ним, если он согласится. Он, ведомый этим искривленным, голодным духом, идет через Рим. Не враги – свои падают под его ударами. Легионеры, которые просто выполняли приказ. Сенаторы, торгующиеся за власть. Женщины, дети. Все сгорает в красном пламени ярости. Гражданская война, какой еще не видел Рим. И в конце – он один на груде пепла, без лица, без имени, без памяти о том, зачем всё это начал.

– Нет, – выдохнул Гай.

Существо отшатнулось, и его голос наполнился первобытной, древней злобой.

– Ты пожалеешь. Ты уже носишь нас, римлянин. Льва. Амазонку. Нимф. Теперь меня. Мы внутри тебя. И мы голодны. Рано или поздно ты откроешь дверь. И мы выйдем.

Тьма схлопнулась.

Гай открыл глаза на каменном полу пещеры. Марк склонился над ним, бледный, сжимая в руке амулет.

– Ты кричал. Я хотел прервать, но протокол…

– Не надо протокола.

Гай сел. Его тело было целым. Но внутри, глубоко под грудной клеткой, у самого позвоночника, пульсировало что-то чужое. Горячее. Злое. Он поднял руку – вены горели не золотом. На мгновение, всего на мгновение, в них мелькнул багровый отсвет.

– Ритуал не завершен, – тихо сказал Марк, глядя на свои записи. – Ты отказал архетипу. Такого еще не было. Они скажут, что это провал.

– Это не провал, – ответил Гай, глядя на свои руки. – Это приговор.

Он не стал говорить, что дух солгал. Дверь уже была приоткрыта. И голод, древний и ненасытный, уже пробовал его изнутри. Пока тихо. Пока ждал.

Гай смотрел в темноту пещеры и чувствовал, как внутри него, в самом центре его обновленных, укрепленных, украденных костей, растет трещина. Сквозь нее сочился не золотой нектар бессмертия. Сочилась тьма, древняя, как сам миф, и злая, как преданный бог.

Он встал и пошел к выходу. За спиной остался дух, скорчившийся в своем углу вечности, ждущий. Впереди – Урсицин, который уже наверняка читал отчет и делал новые пометки на полях досье «Ветеран».

«Объект демонстрирует способность к сопротивлению на уровне прямого взаимодействия с архетипом. Аномалия. Требуется дополнительное наблюдение. Рекомендация: ограничить контакты с другими субъектами. Возможная маркировка: потенциально нестабилен».

Марк догнал его в коридоре. Положил руку на плечо – впервые, не как ученый, а как человек.

– Гай. Ты видел его. Каким он был?

Гай остановился. Долго молчал.

– Не богом. Пациентом. Которому мы отрезаем конечности без наркоза, а потом удивляемся, что он кричит.

Они пошли дальше вместе. Тишина между ними теперь была не пустой. Она была полна тем, что оба боялись произнести вслух.

Рим создавал орудие. Но орудие начало видеть. И то, что оно видело, не подлежало включению в отчеты Коллегии.

Глава 22: Голод внутри

Он не спал трое суток.

Не потому, что не мог – тело Фульминатора позволяло обходиться без сна дольше, чем человеческое. Он не спал, потому что боялся закрыть глаза. Потому что стоило векам сомкнуться, как из красной тьмы выступали очертания рогатой головы, и голос, древний и гнилой, шептал: «Открой дверь. Всего лишь чуть-чуть. Ты же хочешь. Я знаю, ты хочешь».

Он сидел в своей каменной келье, глядя на руки. Вены пульсировали ровно – золото и, изредка, багровые всполохи. Спектакль тела, которое больше ему не принадлежало.

– Ты не спишь, – сказал Марк, входя без стука. Он теперь часто входил без стука. Привилегия куратора. Или сообщника.

– Я слушаю, – ответил Гай. – Он внутри. Не говорит. Просто… дышит. Ждет.

Марк сел напротив. Под глазами артифекса залегли тени – он тоже не спал.

– Урсицин запросил полный отчет. Я написал, что ритуал прошел с осложнениями, но архетип частично интегрирован. Что ты отказался от полного слияния, но «Бык» все равно оставил в тебе… след.

– Ты солгал сенатору.

– Я скорректировал данные, – поправил Марк с кривой усмешкой. – В рамках допустимой погрешности. Если они узнают, что ты не просто отказался, а сопротивлялся… они признают тебя нестабильным. А нестабильных отправляют в Карцер. Или на переработку.

Гай медленно поднял взгляд. Его глаза в полумраке кельи казались черными, бездонными. Но на мгновение – всего на мгновение – в глубине зрачков мелькнул красный отсвет.

– Я чувствую его, Марк. Он не в мыслях. Он глубже. В костях. В тех местах, куда входили иглы и скальпели. Он там, где меня ломали и собирали заново. И он ждет, когда я устану. Когда перестану сжимать эту дверь.

– Ты не откроешь.

– Я солдат. Солдаты устают.

Марк молчал. Потом, очень тихо, спросил:

– Каково это – носить в себе бога?

Гай долго не отвечал. Где-то в вентиляции скреблись крысы. В соседней келье кто-то стонал во сне – один из италийцев, которым вживляли «Яблоки» на день позже Гая.

– Это как носить в себе собственное надгробие, – наконец произнес он. – Тяжело. Холодно. И ты знаешь, что однажды ляжешь под него.

Он поднялся. Движения его были точны, экономны – центурион, готовящийся к смотру.

– Сколько еще «Подвигов»?

– Пять, – ответил Марк. – Восьмой – «Цербер». Девятый – «Гидра». Десятый – «Керинейская лань». Одиннадцатый – «Эриманфский вепрь». Двенадцатый – «Золотые яблоки». Но это уже не твоя забота.

– Почему?

– Потому что двенадцатый – финальный. Его проходят только те, кто признан… завершенным. Идеальным. Большинство останавливаются на десятом. Кто-то раньше. – Марк отвел взгляд. – Ты уже прошел семь. Это много. Очень много. И ты все еще говоришь со мной. Все еще помнишь, кто ты.

Гай посмотрел на свои руки. Золотые вены мерцали ровно, успокаивающе. Ложь красивого тела.

– Я помню, кто я, – сказал он. – Вопрос в том, надолго ли.

Глава 23: Пробуждение

Урсицин вызвал его на пятый день после «Быка». Кабинет сенатора находился высоко над Теларием, почти у подножия Капитолия, но все равно под землей. Воздух здесь был суше, пахло папирусом, воском и дорогими благовониями, которых Гай больше не чувствовал.

– Ты разочаровал меня, – без предисловий начал Урсицин. – И одновременно удивил.

Гай стоял по стойке «смирно». Старая привычка. Костяк, который еще не вынули.

– Ритуал «Быка» требует союза. Ты не заключил его. Ты просто… впустил духа, не дав ему ничего взамен. Это неэффективно.

– Я не торгую собой, – ответил Гай. – Даже с богами.

Урсицин усмехнулся – впервые за все время знакомства.

– Боги – это просто имена для сил, центурион. Ты торгуешься с ними каждый раз, когда берешь в руки меч. Каждый раз, когда решаешь жить, а не умереть. Ты просто не называешь это сделкой.

Он встал, подошел ближе. Его глаза, холодные и изучающие, всматривались в лицо Гая.

– Но есть и хорошая новость. Ты выжил. Более того – ты изменился. Ритуал считается неудачным, но архетип все равно вошел в тебя. Частично. Фрагментированно. Ты носишь в себе обрывок «Быка», не контролируя его и не будучи им контролируем. Это… уникально.

– Я монстр, – сказал Гай. Это был не вопрос.

– Ты оружие, – поправил Урсицин. – Несовершенное. Нетиповое. Но, возможно, более ценное, чем идеальное. Идеальное предсказуемо. А ты – аномалия. Аномалии могут то, чего не могут рассчитать враги.

Он вернулся к столу, взял стилус.