ГЛАВА 3.

Первый раз он уехал в декабре, через два месяца после открытия магазина, и я запомнила этот отъезд до мелочей – не потому что предчувствовала, а потому что впервые за три месяца совместной жизни осталась в квартире одна, и одиночество, от которого я отвыкла, вернулось так резко, как возвращается зубная боль после обезболивающего: вроде прошло, вроде забыла, а оно – вот, на том же месте, той же силы.

«К маме, на неделю. Она плохо себя чувствует – давление, ноги отекают, врачи говорят, нужен присмотр, а братья работают, им не до неё, я – старший, мне и ехать». Он говорил это, застёгивая чемодан – тот самый, коричневый, потёртый по углам, с ручкой, от которой на среднем пальце набилась мозоль, средних размеров, не слишком вместительный для недели и не слишком компактный для трёх дней, – и я стояла в дверях спальни, прислонившись к косяку, и смотрела, как он складывает вещи. Аккуратно, методично: рубашки – вниз, свёрнутые в рулон, чтобы не мялись; бритву – в боковой карман; зарядку от телефона – в передний; носки – в ботинки, чтобы не занимать место. Человек, который умеет собирать чемодан, – это либо человек, который много путешествует, либо человек, который часто уезжает. Разница – в причине. Тогда я не думала о причине. Думала о том, что без него квартира станет тише, и мне придётся самой точить нож, а я не умею – нажимаю слишком сильно, лезвие скрежещет по камню, и вместо заточки получается царапина.

– Я поеду с тобой, – предложила искренне, без задней мысли, без подозрений, которые появятся позже. Мне хотелось увидеть, откуда он, какой у него дом, какая мать, как выглядит город, в котором он вырос, как он меняется, когда возвращается туда, где был ребёнком. Люди меняются, когда возвращаются: говорят иначе, ходят иначе, едят по-другому, смеются по-другому. Мне хотелось увидеть этого другого Тимура – домашнего, нездешнего, настоящего. Или того, кого я считала настоящим.

– Не надо, – он застегнул молнию, выпрямился. – Мама тяжело принимает чужих. Ей нужно привыкнуть к мысли, что у меня кто-то есть. Дай мне время, Лен. Пару месяцев. Я подготовлю почву, расскажу ей, покажу фотографии. Она привыкнет.

– Чужих? – я зацепилась за это слово, как за заусенец на деревянных перилах: не больно, но царапает, и потом весь день чувствуешь это место. – Я – чужая? Через полгода совместной жизни, через магазин, через деньги, через «ты – свет»?

– Не в том смысле, – он подошёл, взял мои руки в свои, и руки у него были тёплые, сухие, с мозолью от ручки чемодана. – Она – пожилая женщина, традиционная, выросла в другом мире. Для неё гости – стресс. Тем более – незнакомая женщина из Москвы. Тем более – русская.

– А то, что я русская, – это проблема?

– Для меня – нет. Для неё – нужно время.

– Сколько времени?

– Пару месяцев. Может, три.

«Подготовлю». Как готовят доклад. Как готовят почву для посадки. Как готовят алиби – но об этом я подумала позже, гораздо позже, когда алиби рассыпалось, как витрина под ударом. А тогда – кивнула, потому что его руки были тёплые, и потому что «пару месяцев» звучало конкретно, и потому что конкретные сроки успокаивают, даже если за ними – пустота.

Он поцеловал меня в лоб – быстро, сухо, как ставят штамп на документе, – и ушёл. Такси ждало внизу, я слышала, как он спускается по лестнице – лифт в нашем доме ломался через день, и Тимур ходил пешком с пятого этажа, чертыхаясь на каждом пролёте, но не жалуясь, потому что жаловаться – не в его характере, или в его характере, но не при мне. Шаги затихали – пятый этаж, четвёртый, третий, – и с каждым этажом квартира становилась тише и больше.

Не просторнее – именно больше. Как пальто не по размеру: рукава свисают, плечи съехали, и ты в нём тонешь. Четыре квадратных метра кухни вдруг стали четырьмя квадратными метрами пустоты. Диван, на котором мы лежали вечерами, стал просто диваном – мебель, обивка, пружины. Его рубашки висели в шкафу – пять штук, на одинаковых вешалках, – и я трогала их по утрам, когда доставала свои вещи, машинально, не задумываясь, как трогают перила на знакомой лестнице.

Первые три дня он звонил дважды в день – утром и вечером, как по расписанию. Утренний звонок – в девять, когда я уже в магазине, Вика раскладывает товар, покупателей ещё нет. Вечерний – в девять-десять, когда я дома, на диване, под пледом, который стал тоньше без второго человека. Он рассказывал про мать – давление скачет, двести на сто десять, врач приходит каждый день, назначил таблетки, она не хочет пить, капризничает, приходится уговаривать, как ребёнка. Про погоду – «тут уже холодно, ветер с моря, дождь каждый день, не как в Москве – здесь дождь злой, косой, в лицо». Про еду – «мама варит хинкал, я набрал два кило, привезу тебе попробовать, настоящий, не из ресторана». Нормальные разговоры – тёплые, короткие, с «целую, родная» в конце, после которого я клала телефон на тумбочку и засыпала.

На четвёртый день он не позвонил утром. Я заметила в десять тридцать – потому что до десяти тридцати была занята: приняла поставку, пересчитала коробки, расставила «Цветочную воду» по витрине, поправила ценники. Потом посмотрела на телефон – пусто. Ни звонка, ни сообщения. Написала: «Как ты?» Поставила телефон на прилавок экраном вверх и стала ждать. Сорок минут. Я знаю точно – сорок, потому что поглядывала на экран каждые три минуты и считала. Тринадцать раз за сорок минут. Считать – мой способ не думать. Когда считаешь – голова занята цифрами, а не вопросами, на которые не хочешь знать ответ.

Ответ: «Всё нормально, был у врача с мамой, перезвоню вечером».

Вечером перезвонил. Голос – спокойный, чуть уставший, без той теплоты, которая была в первые три дня, но и без холода. Голос человека после тяжёлого дня – или голос человека, который только что закончил один разговор и начинает второй, и между ними – переключение, как между каналами, и иногда на секунду проскакивает помеха от предыдущего.