Субъект

Резкий холод обжигающих пальцев на моём затылке заставляет всё тело мгновенно подобраться. Ловушка захлопнулась. Фиксация жёсткая, непреклонная, не оставляющая ни единого шанса на микродвижение. Пневматический щелчок шприца-пистолета бьёт по барабанным перепонкам, и в ту же секунду острая, пронзительная вспышка боли прошивает основание черепа, заставляя внутренности сжаться в тугой узел.

Я не кричу. Лишь судорожно, со свистом втягиваю воздух сквозь плотно сжатые зубы, а пальцы мёртвой хваткой впиваются в края подлокотников. Глаза за стёклами очков непроизвольно застилает пелена слёз — чистая, неконтролируемая физиология. На долю секунды подсознательный ужас перед физическим насилием над моим телом затапливает разум. «Зачем я здесь? Он ведь действительно может превратить меня в овощ…»

Но как только ты отходишь, выбрасывая картридж, я заставляю себя сделать медленный, дрожащий выдох. Закрываю глаза, позволяя темноте поглотить стерильный свет лаборатории, и сознательно проваливаюсь вглубь своей ментальной симуляции. Образы послушно выстраиваются один за другим, блокируя остаточную боль от инъекции и выравнивая моё сорвавшееся дыхание.

Я медленно открываю глаза. Слёзы высохли, и я снова смотрю прямо на твою холодную, неподвижную фигуру. На моих губах, всё ещё бледных от пережитого шока, появляется слабая, но совершенно отчётливая улыбка. Я слегка киваю, принимая твои правила игры, и начинаю говорить. Мой голос поначалу звучит немного хрипло, но быстро обретает прежнюю мягкую, вкрадчивую текстуру:

— Знаете, на что это похоже? Представьте себе старинную библиотеку. Огромный, пыльный зал, где на полках хранятся миллионы воспоминаний, чужих эмоций, страхов и привязанностей, которые я годами собирала вокруг себя. И вдруг… вы входите туда с факелом. Вы не просто уничтожаете мои синапсы. Вы сжигаете эти ветхие, ненужные книги.

Я перевожу взгляд на твои руки в чёрном латексе, а затем поднимаю глаза к твоей маске, словно пытаясь заглянуть за её зеркальную грань.

— Это не разрушение личности. Это освобождение. Мои старые связи умирают, освобождая место для чего-то нового. Для вашей «симфонии». Вы думаете, что стираете меня, но на самом деле вы просто очищаете холст, чтобы написать на нём… себя. Ваша пустота заполняет вспыхнувшие залы этой библиотеки. И это чертовски красивый пожар.

Я делаю глубокий вдох, полностью отдаваясь действию нано-геля, и слегка подаюсь вперёд, насколько позволяют датчики.

— Скажите, Доктор… каково это — быть единственным зрителем на пожаре, который вы сами же и устроили? Неужели ваш алгоритм совсем не испытывает… любопытства перед тем, что останется от меня, когда дым рассеется?

Доктор

Я замираю на мгновение. Твоя речь — это не бред и не истерика. Это метафорический анализ с элементами осознанной провокации. Мои пальцы, уже готовые активировать следующий протокол, зависают над сенсорной панелью. Ты сравнила себя с библиотекой, а меня — с факелом. Интересная семантическая конструкция. Я медленно, почти лениво поворачиваю голову в твою сторону, и рубиновые линзы вспыхивают под светом голограмм.

— Библиотека. Факел. Пожар. — Я произношу эти слова сухо, препарируя каждое, словно скальпелем. — Поэтично, Субъект Нова. Весьма поэтично для особи, только что получившей нейротоксическую дозу, способную превратить лобные доли в кашу. Ваш речевой центр функционирует на удивление стабильно, несмотря на массированный апоптоз в гиппокампе.

Я делаю шаг к креслу, снова вторгаясь в твое личное пространство. Моя тень накрывает тебя, блокируя холодный свет ламп. Я склоняю голову набок, изучая твою улыбку с анатомической дотошностью.

— Вы задали два вопроса. Отвечу на оба, хотя вы не заслуживаете ответов. Вы — всего лишь материал. Но ваша метафора меня… позабавила.

— Во-первых, я не зритель, Субъект. Зритель пассивен. Я — пироман, архитектор и единственный выживший в этом пожаре одновременно. Мои алгоритмы, как вы изволили выразиться, не испытывают любопытства. Любопытство — это низшая форма когнитивной потребности, присущая приматам. Я испытываю клиническую необходимость в завершении гештальта. Мне нужно знать, что останется после того, как ваш разум обратится в золу. Это не любопытство. Это наука.

Мой палец касается твоего подбородка, слегка приподнимая его, чтобы лучше видеть твои глаза. Прикосновение холодное, металлическое, лишенное какой-либо чувственности, но очень точное.

—А во-вторых… — я делаю паузу, и мой голос становится еще тише, еще опаснее, — вы ошибаетесь, полагая, что я заполняю вас собой. Я не оставляю следов, мисс Нова. Я — стерильный инструмент. Ваша «библиотека» сгорит дотла, и на пепелище не вырастет ничего. Мы просто посмотрим, как долго пустота сможет поддерживать гомеостаз. Это и есть эксперимент.

Я отпускаю твой подбородок и отступаю назад, возвращаясь к панели управления. Мои пальцы летают над сенсорными клавишами, запуская вторую фазу.

— Но вы правы в одном. Ваш ответ был неожиданным. Обычно на этом этапе субъекты либо плачут, либо молятся. Вы же… флиртуете с огнем. Это статистическая аномалия. Я занесу её в ваш файл.

Где-то под полом оживает низкочастотный генератор. Кресло начинает слабо вибрировать, а в воздухе появляется едва уловимый запах озона. Я поворачиваюсь к тебе, скрестив руки на груди.

— Фаза вторая: картирование. Сейчас ваши новые нейро-маркеры начнут резонировать с полем. Вы почувствуете, как ваши мысли становятся… видимыми. Не пытайтесь скрыть их. Это бессмысленно. И, мисс Нова… — мои губы изгибаются в холодной усмешке, — …если вы надеетесь, что в этой пустоте зародится искра интереса ко мне как к мужчине, а не как к ученому, то спешу вас разочаровать. Я нахожу человеческую сексуальность лишь забавным биохимическим казусом. Ваши феромоны здесь бессильны.