Седьмая глава Дворцовые интриги

Это произошло на празднике по случаю победы Ионафана; после лепешек с медом и сушеных фиников, пританцовывая, вошли девушки. Они играли на систре и пели, их было шестеро – подведенные сурьмой глаза, алые губы, умащенные маслом волосы. Они направились к царю и его свите, которые расположились на возвышении. Все они сидели на коврах, отобранных у филистимлян, уставленных блюдами и чашами.

«Слава! Слава Саулу–царю, избранному Бога! Слава Саулу – знамени Бога! Слава Саулу – покорителю неверных!» – пели они. Тамбурин сопровождал эти речитативы. Гости зааплодировали.

Саул улыбкой поблагодарил танцовщиц. Мелкисуа, Аминадав, Иш–Бошет и несколько военных начальников эскорта были в угрюмом настроении. Разместившаяся неподалеку от них группа, состоящая из Ионафана, Давида и сопровождающих их военных начальников, зааплодировала. Давид сиял; он мельком заметил, что выражение лица Ионафана изменилось от удивления до беспокойства.

Танцовщицы остановились перед ними и запели другую песню: «Слава, слава Ионафану, нашему славному воину! Слава, слава Ионафану, достойному сыну великого царя Саула! Слава, слава Давиду, победителю великана! Слава, слава Давиду, доблестному сотнику!»

– Будь благоразумен, – прошептал Ионафан Давиду. – Первая танцовщица – моя сестра.

Посматривая вокруг, Давид заметил, что взгляды соседней группы направлены в его сторону, при этом смотрящие старались скрыть свое внимание.

Ионафан аплодировал вяло, поддерживаемый военными, но Давид по–юношески азартно хлопал в ладоши, притворяясь, что пьян.

Он понял, что замышлялось. Он встал, чтобы плясать вместе с танцовщицами. Аплодисменты удвоились. Сверкнул взгляд Саула. Танцовщицы прошлись по саду и вернулись к месту царя. Они танцевали на месте, кружась, и шум систр поднимался до небес. Потом они разбрелись, отвечая на приглашения гостей, предлагавших им кто – вино, кто – лепешки. За исключением одной, первой из танцовщиц. Она обратилась к Давиду. На вид ей было лет двадцать.

– Я пришла посмотреть на героя, рассказы, о подвигах которого сотрясают наши дома, – сказала она без смущения.

– Если бы я знал твое лицо, то убил бы Голиафа только затем, чтобы завоевать твой взгляд, – ответил Давид.

– Ну, тогда предложи мне вина, – попросила девушка. Это сделал Ионафан, который протянул ей его с иронией.

– Итак, мой брат – виночерпий героя, – сказала она огорченно.

– Твой брат – твой виночерпий, Мерав, – ответил Ионафан.

Она присела рядом с мужчинами.

– Ты умеешь только рубить головы? – спросила она Давида.

– Если бы они были из золота, то я сделал бы из них тебе ожерелье, – ответил он.

Она засмеялась. За соседним столом не упускали ни слова из их разговора.

– Тогда сохрани их для своей возлюбленной, – сказала она притворно кисло.

– Твои глаза подобны меду, глаза моей возлюбленной – уксусу.

Она засмеялась еще громче, но глаза ее оставались серьезны.

– У тебя сахарные уста, – сказала она.

– Чтобы быть равными твоим губам, – возразил он, добавив нежности во взгляд.

Ионафан слушал и улыбался, время от времени украдкой бросая взгляд в сторону отца.

– Есть ли у тебя сердце теперь, когда ты бросил камень в лоб Голиафу? – снова бесстыдно начала девушка.

Он откровенно рассмеялся, показав свои ослепительные зубы.

– Может быть, нужно, чтобы я положил свое сердце в пращу, чтобы добиться твоего? – спросил он.

Все сидящие за соседним столом услышали реплику, и даже Саул разразился смехом.

– Смотри, Мерав, как бы мне не назвать тебя сотником! – бросил Ионафан.

Она притворно смерила его презрительным взглядом.

– Ты берешь женщин в ссотники?

Но вместо того, чтобы рассердиться, он засмеялся громче и протянул ей финик.

Царь решил, что время истекло, и встал. Царское место опустело, лишь несколько сотников задержались на минуту.

Тихо опускалась ночь.

– Мне нужно удалиться, – шепнул Ионафан Давиду. – Будь осторожен.

Давид кивнул в знак согласия и покинул сады. Он устремился на край плоскогорья, которое завершало долину, а на границе переходило в царские сады. Миндаль, яблоки, абрикосы простирались до долины, благоухая в темноте, когда поднимался ветер. Не было нужды оглядываться. Он знал, что за ним кто–то идет. Вскоре она догнала его. Она молча шла рядом.

– Ты откусила язык? – спросил он наконец.

– Я не должна быть здесь, – сказала она недовольно.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты красив.

– Но в темноте ты меня не видишь.

– Я увижу тебя завтра, если будет нужно.

– Ведь не взгляды же ты ловить пришла, – сказал он с нежностью. – И не своим глазам пришла ты угождать.

Она была обещана победителю Голиафа, следовательно, она ему принадлежала. Но Саул не торопился отдавать ее.

Она уперлась спиной в руку, которая ее поддерживала.

– Так будет с тобой в том случае, если я возьму тебя в жены, – сказал он, все еще наклоняясь над ней. Он угадал взгляд, который она устремляла на него в темноте. – Но тогда это не будет украдкой. Ты можешь только знать, что почувствуешь, но ты остаешься девственницей. И ты сможешь, если ты осмелишься это сказать, подтвердить, что Давид мужчина.

Она растерялась.

– Ты меня не просил у отца, – сказала она. – Мой отец обещал меня победителю Голиафа.

– Что же он не сказал мне это сам?

– Вот поэтому ты не просил меня? – спросила она.

Он тихо и горько засмеялся. Вот сколько стоила ему слава! Народная слава, любовь царевича, ревность царя, а потом недостойные интриги, инструментом которых была одновременно хитрая и наивная девушка.

Она поднялась и ушла быстрым и раздраженным шагом. Мерав, однако, была упорной. Она вернулась в следующие вечера, настойчиво добиваясь своей цели, используя для этого все тонкости, которыми она владела инстинктивно или которые были рекомендованы ей сожительницами дворца. Но если он извлекал из этого удовольствие, не уступал и смеялся, неистово избегая главного, то она старалась его, то оцарапать, то покрывала поцелуями.

Царь Саул сидел в своих покоях и теребил древко копья, мрачные мысли вновь одолевали его. Никто не ждал нашествие филистимлян именно с южной стороны, поскольку в гористой местности они ходить не любили.

Лихой налёт Ионафана оказался на удивление успешным, но вся слава досталась Давиду. И это его очень беспокоило. Он наказал хананеев за то, что они всегда помогают филистимлянам и пусть даже это были мирные гаваонитяне но после этого иувусеи из Иерусалима сразу прислали дары и открыли ворота. Но словно в отместку Саулу они славили больше Давида, это царя злило больше всего.

Через верных слуг царь узнал, что Самуил посещал Вифлеем и семью Иессея несколько лет назад. Самуил был судьёй Израиля и оставался им до сегодняшнего дня, но по просьбе старейшин народа он вынужден был провести выборы царя. Саул не захотел быть слугой и вышел из–под власти Самуила, но он по–прежнему интригует. Кто–то из слуг посоветовал ему Давида в качестве арфиста а случай с Голиафом был вообще скорее всего совпадением. Но почему Давид там оказался, не идут ли тут интриги со стороны филистимлян.

Саул знал одно его дом, будущее его наследников под большой угрозой. Давида он полюбил так же как Ионафан. Однако люди отнеслись к нему как царю победителю и забыли что царь победитель – это он Саул. Присутствие в Иерусалиме Самуила теперь легко можно было объяснить, он прибыл в окружении старейшин народа, пишет летописи о временах судей, о какой–то там Руфи, где большое внимание уделяет предкам Давида. Кроме того говорят он пишет о времени конца Судей где особенно подчеркивает отступничество Саула и не стесняясь описывает помазание Давида. Давид мог бы быть хорошим слугой, но он не желает этого, слишком амбициозный, он рвётся вперёд и расположение Ионафана играет ему на руку.

Саул сжал древко копья и сквозь зубы прошептал:

– Самуил тебе не одолеть меня, я ещё подарю тебе голову твоего Давида.

Аминадав зашёл к царю и, поклонившись ему, сказал:

– Отец меня одолевает беспокойство по поводу Давида.

– Что так тебя обеспокоило сын мой Аминадав, все славит этого Давида. А между тем не накажи я хананеев и иевусеи не открыли бы нам ворота Иерусалима.

– Всё же стоит навести порядок среди твоих слуг, наша сестра Мерав так и вешается на этого Давида, как бы чего не произошло. А Ионафан всё это видит и ничего не говорит.

ؘ– Говоришь, на него вешается ну–ну. Скажи как–нибудь этому Давиду, что царь не против породниться с ним, он же обещал награду убийце Голиафа.

– Отдать ему Мерав, – Аминадав был очень удивлён, – слишком много чести для Давида мой царь.

– А ты поговори с ним, если он действительно слишком высоко метит, он согласится.

Каждый вечер он рассказывал все Ионафану, которого это забавляло, но и тревожило: сколько дерзости у девственницы, его родной сестры, и настойчивости у отвергнутой девушки, а также интриг, замышляемых Саулом и его людьми. Но в конце всегда взрывы смеха Давида и Ионафана, руки, лежащие на плечах товарища, вся эта интрига только еще больше объединяла их. Хитрость не удалась. Дворцовые сплетники скоро рассказали молодым людям, что повитуха осмотрела Мерав и подтвердила ее невинность. Давид, безусловно, не был равнодушен к женщинам, но у него не было и намерения становиться тайно блудником.

– Впрочем, это ничего бы не изменило, – сказал как–то Ионафан. – Я хочу сказать – ничего в нашей дружбе.

Саул недовольный тем, что Давид выпутывается из любых интриг пришел в исступление и Давид начал играть на арфе. Увидев так близко Давида Саул, испустив крик, кинул копье. Давид упал с табурета и выбежал из царских покоев.

Однажды утром Ионафан напомнил своему отцу, что Давид ждет награды, обещанной победителю Голиафа, тем более что это было обещано публично. И на утренней трапезе Саул обратился к Давиду:

– Вот моя старшая дочь Мера́в. Я отдам её тебе в жёны, но ты должен храбро служить мне и вести войны Господа.

Давид ответил Сау́лу:

– Кто я такой и чем знаменита в Израиле семья моего отца, чтобы мне стать зятем царя?

Саул ничего не ответил и остался с невозмутимым лицом и не сделал никакого замечания. Но вечером, в начале трапезы, в присутствии своих сыновей и Давида равнодушным тоном объявил, что решил отдать руку Мерав мехолатя́нину Адриэ́лу, знатному человеку. Все взгляды были направлены на Давида, ведь именно ему публично была обещана награда. Оскорбление, однако, было встречено улыбкой. Он поднял чашу с вином и выпил за успех жениха и невесты. Жест вывел из себя Саула, который, повернувшись к Давиду, бросил:

– Я желаю Давид поставить тебя начальником тысячи воинов, поезжай в Лахиш! И я по–прежнему хочу видеть тебя своим зятем. И выкуп с тебя возьму не большой.

По лицу Ионафана пробежали судороги. Его отец не только публично обнаружил свое предательство. Но еще свою досаду и, более того, свою зависть. Царь завидовал победившему юноше. Настоящим царем впредь будет Давид. Царство будет разделено между ним и Ионафаном.

Давид много думал о словах Саула и незадолго до отъезда в Лахиш встретил Наарая. Тот вспомнил о просьбе царя и сказал:

– Слышал я, что царь почтил тебя высокой честью, отдает свою дочь тебе Давид.

Но тот ответил:

ؘ– Наарай ты думаешь, легко породниться с царём? Я ведь человек бедный и незнатный. Царь не желает этого и смотрит на меня порой, каким–то чужим взглядом. Это Ионафан просит для меня такой чести, не понимая, что цена запрошенная царем будем высокой.

Наарай задумался об этих словах и передал их царю.

Перед отъездом Давид вновь попал на ужин к царю.

Саул после трапезы взял чашу вина и сказал:

– Мерав была обещана победителю Голиафа,  но у меня есть другая дочь, которая достанется этому победителю. Однако при условии…

Он поднял глаза на присутствующих, выждал время. У каждого перехватило дыхание. Какой выкуп попросит царь?

– Я хочу получить крайнюю плоть от ста филистимлян, – сказал Саул. – Мы обручим вас прямо здесь. А ровно через год я жду выкуп и отдам тебе свою дочь.

Необычность и явная непристойность требования оскорбили слух присутствующих. Даже Урий Хеттеянин, молодой сотник, сменивший Наарая, выглядел потрясенным. «Он потерял разум! Он обезумел от зависти!» – сказал он своему оруженосцу. Авнер следил за происходящим с удрученным видом. Но страннее всего среди этой бури выглядело поведение Давида.

– Ну, так выпьем за этот выкуп! – ответил он, поднимая чашу и не прекращая улыбаться.

Иш–Бошет, до сих пор сидевший тихо и неподвижно, встал и торжественно сел около Давида. Все следили за его действием, а брови Саула нахмурились.

– Я пью за победу Давида, – сказал он проникновенно. – Я пью за сто краеобрезаний, которые достанет мой зять. – И он обнял Давида за плечи. Потом он опустил руку на блюдо, вытащил кусок птицы и протянул его Давиду жестом раба. Давид взял его, не отводя глаз от взгляда Иш–Бошета. «Этот юноша пленит нас всех, – прошептал Урий. – Всемогущий с ним».

– Подождем, что скажет Самуил, – ответил Наарай зловещим тоном.