Глава 2

— Дамир… гляди… — оцепенев от ужаса, закричала Мира.

Расправив свои крылья, над ними парил громадный черный дракон. Он летел высоко над землей, и каждый его взмах отбрасывал на поле гигантскую тень. Мощные хлопки крыльев напоминали скрежет металла и разносились на сотни верст вокруг, подобно раскатам грома.

— Ложись! Быстро! — скомандовал Дамир, заставив ее сначала упасть на колени, а затем вытянуться на траве. — Молчи! Не шевелись! — приказы один за другим сыпались с его губ. Сухие и резкие, точно щелчки хлыста.

Мирослава зажмурилась до рези в глазах и почти не дышала. Ее сердце колотилось так яростно, что ритм его ударов, казалось, уходил глубоко в почву. Воздух вокруг стал вязким и горячим, пахнущим раскаленным металлом и гарью.

«Главное, чтобы не услышал дракон». — мелькнула отчаянная мысль.

Ей на миг почудилось, что она провалилась в один из своих ночных кошмаров, снившихся ей с пугающей регулярностью. И с каждым годом все чаще.

Она молчала об этих снах, боялась, что мать отведет ее к местной ведунье Оксане. У той лечение любой хвори, от зубной боли до дурных видений, сводилось к горьким отварам зверобоя, изнурительной голодовке и пусканию крови.

Как-то Мире «посчастливилось» испробовать ее методы избавления от дурных снов на себе, и стало только хуже.

Повторяющиеся кошмары обрели четкость…

В каждом из них она оказывалась прикованной цепями к холодной каменной стене. Свистящий ветер разносил стоны и крики других пленников, а вокруг сгущалась темнота, из которой медленно проступал силуэт огромного крылатого монстра, заслонившего собой полнеба.

Чешуйчатое громадное тело источало черный дым и невыносимый жар, а страшные пылающие глаза проникали прямо в душу, выжигая душу до самого донца.

В череп ввинчивался свирепый, свирепый рык. Существо не говорило, но пульсирующие внутри него смыслы впечатывались в ее мозг огненными клеймами:

«Кровь.

Убить.

Рвать на части.

Найти.

Забрать.

Кровь. Кровь. Кровь…

Рвать. Рвать.

Убить.»

Эти слова крутились по кругу, пока Мира не просыпалась в холодном поту, с колотящимся сердцем и ощущением, что дракон продолжает следить за ней из непроглядного мрака за окном.

Мирослава судорожно сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвила, выталкивая её из липкого марева видения обратно в реальность, где пахло пшеницей и надсадно дышал прижавшийся к ней Дамир. Он обнимал её за плечи, стараясь прикрыть своим телом, и Мира чувствовала, как крупная дрожь бьет его крепкие руки. Он тоже был сильно напуган, но держался ради нее.

— Всё, улетел, — пробормотал парень, не спеша размыкать объятий. Его голос, приглушенный рыжей копной её волос, звучал глухо и надломленно.

Мира приподняла голову, случайно зарядив затылком в челюсть своего защитника. Дамир сдавленно выругался, шипя сквозь зубы, и наконец отстранился. Пошатываясь, поднялся на ноги и рывком помог встать подруге. Привычным жестом он принялся отряхивать её платье от земли и соринок, а затем, обхватив бледное лицо ладонями, начал что-то говорить, заглядывая в глаза.

Мирослава не слышала его. Весь её мир сузился до ускользающей за горизонт тени. Скрежет от ударов исполинских крыльев все еще отдавался вибрацией от содрогающейся земли.

— Металлический дракон Рунверов… — выдавила она, едва ворочая онемевшим языком. — Откуда он здесь?

— А мне почем знать? — с досадой выпалил Дамир. — Может, князь Рунвера пожаловал в Кряждар, а этот… — он кивнул вслед исчезнувшему крылатому ящеру, — облетает территорию.

— Если так, то и серебряный с земляным могут рыскать неподалеку, — Мира опасливо оглянулась, ожидая нового удара с небес.

О том, что у каждого княжеского дома Аскаров в подчинении находилось по три дракона, детям Кряждара вбивали чуть ли не с пелёнок.

Мирослава помнила, как ещё малышкой слушала старого жреца, грозно бубнящего на главной площади: «Запомните, неразумные, у каждого князя — три дракона. У каждого, кроме Верховного. Кайрос же владеет всем миром, и воля его едина для всех девяти крылатых ящеров».

Это знание стало частью её мира, истиной, в которой нельзя сомневаться. Драконы считались живым воплощением власти, оружием устрашения и символом божественного права князей править.

Города тоже были распределены между княжескими домами. Князь Рунвера держал под своей рукой холодный и суровый Нордсталь, где из недр земли добывали редкие металлы и ковали лучшие клинки для аскарских дружин. Князь Ашгара властвовал над Кряждаром — шумным узлом торговли и ремесел, городом купцов и хитроумных дельцов. А князю Жарокрова принадлежал Лиград — город угля и камня, чёрный от копоти и дыма, где вечно гудели шахты.

Но над всеми ними возвышался Клинград — вотчина Кайроса, самого могущественного князя Аскаров. Его имя не произносили вслух, словно оно само по себе было проклятием. Он не нуждался в титулах и почестях: его власть была абсолютной. Ему безоговорочно повиновались все — люди, князья, созданные ими твари и девять драконов, служивших символом его непререкаемой силы.

Старики поговаривали, что именно он держал на привязи крылатых чудовищ, чьё дыхание могло испепелить целые города.

А еще… среди горожан передавалась легенда о десятом драконе — великом Аскароте, дремлющим в жерле древнего вулкана.

Некоторые считали его божеством и прародителем всех драконов.

Одни говорили, что Кайрос ищет способ пробудить спящего драконьего бога и закрепить своё вечное владычество над людьми и Аскарами.

Другие — что именно Аскарот владеет истинной властью, а верховный князь лишь исполнитель его воли.

Что из этих легенд было правдой, а что досужими слухами — точно не знал никто. Но от этих рассказов у Миры каждый раз холодело внутри.

— Дело ясное, что дело темное, но бог с ним с этим драконом. Улетел и ладно, а нам пора ускоряться, — хмуро пробормотал Дамир, бдительно ощупывая взглядом каждый куст в поисках затаившейся угрозы.

Драконы внушали ему благоговейный трепет, но кры́лов он опасался стократ сильнее. Исполинские ящеры были стихией, великим и равнодушным пламенем, которому нет дела до букашек в поле. Вторые же не знали ни величия, ни милосердия. Визгливые, вечно голодные отродья Завесы бездумно бросались на всё, в чем теплилась жизнь.

До родной деревушки измученные путники бежали во весь опор, не чувствуя ног и не смея оглянуться. Зловещая мгла пухла на глазах, выплескиваясь из низин и накрывая поля черным саваном. Тьма кралась по пятам, точно незримый хищник, примеривающийся к горлу жертвы. Успеть за частокол до наступления сумерек означало выжить.

Суровый уклад Империи не ведал границ. В захолустных поселениях указы аскарских наместников соблюдались с фанатичной жестокостью. Рассчитывать на то, что деревенские старейшины проявят добрососедское снисхождение к опоздавшим, было рискованно. Нарушителей комендантского часа ждала плеть или кандалы, и оправдания здесь не принимались.

Едва они миновали дозорные вышки, венчавшие вход в деревню, Мира рухнула на колени, хватая ртом густой воздух. В боку пульсировала боль, а сердце выбивало неистовую дробь о ребра. Дамир, сохранивший чуть больше сил, обменялся короткими фразами с дежурным смотрителем, чей бдительный взгляд следил за каждым их движением из окна ветхой пристройки.

Услышав заветное «проходите, успели», Мира почувствовала, как ледяная хватка ужаса отпускает душу. Она нервно рассмеялась, ощущая внезапный прилив жизненных сил.

— И этот человек… ещё хотел прогуляться, — беззлобно пожурила она Дамира, утирая пот со лба.

Парень выпрямился, поправил лямку сумки с добычей и ответил с нарочитой невозмутимостью:

— Коль монеты звенят в кармане, так и небо не так сильно давит. В городе трактиры крепкие, стены каменные. Заплатили бы за ночлег и переждали мрак за добрым замком. А утром, когда дымка поредеет, спокойно бы вернулись. — Он подмигнул ей, стараясь скрыть, что и сам до смерти рад оказаться дома.

Мира аж опешила от его вопиющей наглости.

— Ты совсем рассудок потерял? О родителях совсем не думаешь. Они бы всю ночь нас глаз не сомкнули и извелись бы от тревоги. — укоризненно качнув головой, девушка вырвала свою руку из ладони Дамира и решительно зашагала вперед, кутаясь в поношенный плащ.

За плотным частоколом, ощетинившимся в сторону Черного леса, проступили тяжелые силуэты изб. Над крышами, укрытыми слоем серой крошки, лениво вился сизый дым. В окнах мерцал тусклый свет керосиновых ламп, напоминающих крошечные маяки, зовущих к спасению.

Собаки заголосили разом, почуяв прибывших. Их яростный, перекликающийся лай эхом покатился по спящей деревне, разбивая звенящую ночную тишину.

Мира быстро приблизилась к калитке и осторожно открыла. Ржавые петли отозвались натужным, пронзительным стоном. Дамир плёлся сзади, что-то бормотал себе под нос, но девушка даже не пыталась слушать его оправдания.

Во дворе пахло березовым дымом и сладковатым духом истлевшей листвы. Справа от крыльца бесформенной грудой валялись недоколотые поленья, брошенные отцом в спешке до темноты. На ободке бочки с водой, стоявшей под водостоком, холодным блеском играл тонкий ледяной налет.

Мира поднялась на крыльцо, чувствуя, как под стоптанными сапогами прогибаются доски. Она шагнула к двери, и та со скрипом поддалась, неохотно впуская холод внутрь натопленного жилища.

Внутри избы воздух застоялся, пропитавшись едким запахом прогорклого жира. Тусклое пламя керосинки, едва теплящейся на столе, не справлялось с густым мраком. Чернильные тени по углам жили своей жизнью, подрагивая при каждом всполохе очага.

У печи сидел отец. Сгорбившись, он подбрасывал поленья в топку. Рыжие отблески огня выхватывали из полумрака морщинистое лицо, делая его грубоватые черты еще суровее и резче.

На деревянной лавке у стены дремала мать. Выцветший платок сполз на плечи, обнажая раннюю седину в волосах. К ее груди прижималась трехлетняя Любава, слабая и худенькая, будто тростинка.

Два младших брата, Владимир и Ярослав, подбившись друг к другу под одним стеганым одеялом, тихо посапывая на соломенном тюфяке. Такие же два тюфяка лежали чуть поодаль — для Миры и Дамира. Лежанка родителей находилась у другой стороны печи, ближе к теплу.

Когда тяжелая дверь с надсадным стоном захлопнулась, Дарина вскинулась, точно почуявшая опасность лань. Она бережно переложила Любаву, подперев ее свернутым покрывалом, и поднялась, оправляя платье. Взгляд матери полоснул по вошедшим.

— Явились, — с облегчением выдохнула женщина, но тут же нахмурила темные брови. — И где же вас так долго носило?

— Мы в город ходили, — Дамир опустил голову, пряча глаза под пшеничными вихрами.

Больше объяснять ничего не стал, потому что знал: врать приютившей его женщине бесполезно.

Дарина правду все равно увидит. Таков уж у нее удел — распознавать кривду, даже не глядя в глаза.

Её дар проснулся в двадцать один год, как и у большинства людей в аскарской империи, но в деревне это умение мало кому было в радость. В хозяйстве проку от него почти не находилось, зато ссоры порой вспыхивали сильнее, чем огонь в печи.

Дары у простого люда открывались разные. Мужчинам чаще выпадала могучая сила или выносливость — тянуть плуг дольше других, рубить лес сутками, работать без отдыха и сна. Женщинам доставалась чуткость к земле. Посеянные их руками семена пробивались сквозь слой вулканического праха и быстрее набирали рост.

Встречались и целители, чувствующие хворь в теле, предвестники пепельных бурь, охотники с чутьём на зверя. Но самыми редкими и ценными считались хранители тепла — те, кто умел удерживать жар в очаге даже в самые лютые морозы.

А вот знать получала дары иного толка.

Их слово действовало, как приказ, заставляя собеседника склонять голову против собственной воли. Одного взгляда хватало, чтобы торгаш сбросил цену или воин опустил меч.

В военной верхушке чаще других пробуждались силы, делающие тело крепче железа. Сталь не брала их кожу, а яд не оставлял следа в крови.

У иных дар проявлялся в клятвах, ложившихся на других тяжким ярмом, и нарушивший обет обрекал себя на нужду или безумие.

Такие умения не согревали и не кормили. Они множили богатство и власть, стягивали петлю на шее простого люда и выжигали из него остатки свободы.

Дарина же унаследовала силу бесполезную в быту и тяжёлую для сердца. Родан, её муж, не раз ворчал, что лучше бы жене досталось умение спасать урожай, чем способность различать кривду в каждом слове.

Дамир слушал эти разговоры с каменным лицом, но втайне горел несбыточной мечтой. Он не желал крестьянской выносливости и богатырской силы. В своих грезах он становился невидимым и неуловимым, способным просачиваться сквозь заслоны стражи и грабить тех, кто воздвиг свои дворцы на человеческом горе.

Мира лишь горестно качала головой, понимая, что дары никогда не выходят за пределы выживания. Мир будто нарочно держал их в узде, не позволяя подняться выше нужды и хлеба насущного.

Девушка сняла плащ и повесила его на торчащий из стены гвоздь. Затем обернулась к Дамиру и без лишних слов сняла с его плеча увесистую сумку.

— Давай сюда, — коротко бросила она.

Парень с кривой ухмылкой развёл руками, но спорить не стал. Сумка мягко бухнулась на стол, и в полумраке загремела добыча.

Мира развязала узлы и выложила всё, что удалось стащить: круглую головку сыра, три грубые лепёшки, два мешочка с сушёной фасолью и несколько налитых яблок, на кожице которых блестела тонкая дымка пыли. Туда же упал и тяжелый мешочек с монетами, гулко звякнув в повисшей тишине.

Родан поднялся и тяжелой поступью приблизился к столу. Он задержал взгляд на дочери, затем на приёмыше.

Лицо его оставалось суровым и хмурым, а в движениях сильных мозолистых рук проскользнула непривычная осторожность, когда он придвинул к себе еду, словно опасаясь, что добыча обернётся дымом и исчезнет.

Тихо охнув, Дарина приблизилась к мужу и потянулась к столу. Суетливо раскрыла мешочек, монеты одна за другой посыпались в раскрытую ладонь. На миг в её глазах вспыхнул слабый огонёк надежды, стерев выражение привычной усталости.

— Столько тлей я сроду не держала, — сказала она негромко. — На лекаря для Любавы теперь точно хватит… и мальчишкам новые сапоги справим.

Женщина убрала деньги обратно, спрятала мешочек в карман. Дамир и Мира застыли в немом удивлении, ожидая отповеди и упреков.

— И ещё на хлеб останется. Не пропадём, — просияла Дарина и мелкие морщинки вокруг ее глаз разгладились. На губах дрогнула редкая улыбка. — Только вы… осторожнее. Попадётесь — всем худо будет.

Родан согласно кивнул.

— Ладно, хватит разговоров. Завтра работы по горло, — грубовато произнёс он. — Ступайте спать.

Когда последние дрова в печи дотлели и огонь схлопнулся в тёмные угли, изба погрузилась в вязкую тишину. Красные искры ещё дышали в глубине очага, но света от них едва хватало, чтобы очертить контуры стен. Тьма сгущалась, обволакивала, и каждый шорох становился громче, чем удар молота.