ГЛАВА 1. Голос во тьме.

И если я волей себе покоряю людей,

И если слетает ко мне по ночам вдохновенье,

И если я ведаю тайны – поэт, чародей,

Властитель вселенной – тем будет страшнее паденье.

Н. Гумилев ©

История моя началась во тьме – и, наверняка, закончится там же, когда веки мои сомкнутся в последний раз.

Во тьме, окружённый безразличными ко всему сводами, под трель кислородного датчика я вновь и вновь бил своим ручным молоточком по толще перед собой.

Парадоксально, но именно в непроглядном мраке я боялся одного‑единственного – увидеть несмелую искру, если рука моя дрогнет и удар придётся мимо. Страшился увидеть свет, который погубит всё.

Страшился смерти.

Каким бы ни было моё жалкое существование – инстинкты брали своё. Помимо воли, на уровне животных рефлексов, я цеплялся за жизнь в надежде на великое откровение, на знак.

Путь к спасению всего моего рода.

«Глупость», – говорили несчастные из моего племени, а затем высекали искру в своих туннелях.

«Глупость», – хохотали они в истерике и бросались на тюремщиков, чтобы быть убитыми.

«Глупость», – шептал я и продолжал откалывать кусок за куском.

Я не родился на Каморане – быть может, в этом было дело. Не родился рабом, как многие тут. Не упустил возможности стать кем‑то похожим на человека прошлого – Homo sapiens, знающего больше, чем простые алгоритмы выживания.

Меня доставили сюда в качестве трофея, когда пал наш оплот на третьем спутнике Риандира – пограничного мира одной из систем Триумвирата. Не думал, что оставят в живых, но Хозяева знали толк в управлении ресурсами.

Я подходил, чтобы быть рабом – и меня пощадили. Перестану быть им нужным – и меня уничтожат. Этакая простая арифметика, которая въелась в саму душу местных.

И заместила собой надежду.

«Тинь‑длинь».

Скафандр просигнализировал о третьей отметке – пора было возвращаться назад. Я собрал остатки кристаллизованной пустотьмы в сакральный ларец и запечатал крышку. Не хватало ещё лишиться пайка за несоблюдение инструкций – а без пищи ты ослабнешь и не выполнишь норму в свой день.

А что бывает с неэффективными рабами, мы прекрасно знали и видели не раз и не два: Хозяева любили показательные выступления, где вместо бутафорских мечей наносталь отсекала плоть.

«Возвращаюсь», – послал я вибрационный сигнал по прицепленному к спине тросу. На том конце мой напарник на эту смену должен был получить сообщение и вытянуть меня назад.

Это был единственный способ общения между рудокопами вроде меня и внешним миром. Радиосигналы умирали в этой толще, фотонные сообщения были запрещены под угрозой смерти, а телепатические способности так и остались байкой из Времен Господства.

Убрав молоток, я вытянул руки и подхватил коробку, будто сокровище – которым она, в сущности, и была. Кристаллизованная тьма, субстанция, которую нельзя было касаться голыми руками, – величайший дар всего Простора.

Или проклятье?

Интересно, что бы Хозяева делали без анимы?

А потом к писку датчиков и равномерному стуку сердца добавился ещё один звук, заставляя меня замереть.

Справедливости ради, не было ничего необычного в мороках, вызванных кислородным голоданием, или звуковых иллюзиях у тех несчастных, чей разум сдавался под натиском первобытного страха. Однако я всегда надеялся, что одной силы моей воли достаточно для равной борьбы с этим недугом.

Голос по ту сторону камня моментально уверил меня в обратном.

«Не уходи…»

Почти шёпот, будто любимая щекочет ласковыми словами и дыханием твоё ухо ранним утром. Давно забытое, а может, никогда и не испытанное мной чувство, будто ты вновь кому‑то нужен.

Мурашки зародились на макушке электрическими импульсами и прокатились по моему телу вниз, заставляя тело обомлеть.

Горло пересохло, и датчики скафандра тревожно просигналили об учащённом сердцебиении. С лёгкой трелью включилась система вентиляции, заметив враз вспотевший лоб.

«Не оставляй меня…»

Трос натянулся, заставляя носки сапог скользить по камню. Мелкие кусочки породы захрустели и зашелестели, когда армированная ткань скафандра заскребла свой путь назад.

Я разомкнул сухие губы и ничего не сказал. Работал коленями, как и сотни раз до этого, – словно червь, извиваясь и корчась.

И пока меня тянули прочь, занебесный, прекраснейший и оттого жуткий голос взывал ко мне из раза в раз. Манил меня и ужасал одновременно, словно штормовое море в другом потерянном мною мире.

«Я – сила…» – шептал этот голос во мне, а я безотчётно вторил ему без слов.

***

«Двадцать минут до герметизации палуб сектора А‑3. Протокол безопасности запущен. Всем подопечным необходимо проследовать в собственные ячейки. Повторяю…»

Звук отдавался от металлических чёрных стен, взлетал к потолку, а потом падал нам на головы скрипучими нотами синтезированной речи. Хозяева так и не сподобились говорить по‑нашему – да и кто захочет учить язык домашнего скота?

– Тьфу, – сплюнул на пол Гока и растёр слюну подошвой сапога, – слыхали? Подопечные мы. А я‑то думал – дерьмо под ногами.

– За всех ручаться не могу, – пожал плечами Самико‑Мин, – но ты действительно смахиваешь больше на дерьмо.

– Ах ты, узкоглазая дрянь…

– И пахнешь так же.

– Сут‑ра намака…

Я решил вмешаться, как делал всегда. Если их не остановить, могла пролиться небольшая, но кровь. А крови здесь и так было достаточно.

Тем более намечалось дельце.

– Полётные списки? – Я достал скомканную самокрутку – настоящее сокровище по местным меркам – и засунул в зубы. – Техинжектор? Ворчливый Сот?

Мин достал электродуговую зажигалку и деликатно поднёс к моему лицу. Разряд – и кончик папиросы заалел в полутьме нашего укромного уголка.

Я с наслаждением затянулся, а потом погасил тлеющий табак и спрятал в карман комбинезона. Негоже было тратить нажитое потом и кровью за одно мгновение. Этакое стратегическое мышление в рамках клетки для подопытных крыс.

– Тут, – мой узкоглазый друг постучал себя пальцем по виску, – и тут, – похлопал он карман рядом стоящего Гока, – и там.

Мин кивнул в сторону уходящего вдаль проспекта, а я вытянул шею, силясь разглядеть среди тёмных конструкций знакомое бурое пятно.

Несложная задача – отыскать меж переплетений дисматерии нечто, созданное рукой местных.

Четыре колеса, никаких гравдвигателей, древняя и надёжная конструкция примитивного вида. Один из сохранившихся образчиков инженерного искусства раздробленного народа.

– Чертяга Сот! – одобрительно кивнул я этому ворчуну, что пыхтел и тарахтел, будучи заведённым. – Получается, готовы?

Гока пожал плечами, но он был парень надёжный – неизменно сохранял предрасположенность к любой авантюре.

– Есть проблемка.

Чувство встревоженности Самико‑Мина моментально передалось и мне, но я ел блюдо из тревог других на завтрак.

– Всего одна? – улыбнулся я криво.

– Несостыковка, верней будет сказано, – Мин потёр сальные волосы. – Нарушение алгоритма, пара цифр в общем полотне – яйца выеденного не стоящая аномалия.

Я вздохнул.

– То есть самое опасное.

– Точно, босс, – кивнул Мин.

Чёрт возьми.

Чем меньше девианта в анализируемой модели, тем сложнее её локализировать и исправить. Пробовать контролировать и отладить то, к чему порой и у самих Хозяев нет доступа, – смерти подобно, но выбор у нас был не велик.

– Слова или числа? – спросил я с опаской, мельком глянув на спешащих по своим ячейкам работяг.

– Цифры, босс, хоть и поганой мидрианской системы.

Я просветлел. С этим можно было работать, с этим я и мои ребята знали, что делать. Числа были понятны даже примитивным видам, населяющим Простор.

Низшая форма информационного и материального обмена внутри деспотичной цивилизации – то, что нужно для управления масс. От интуитивной арифметики, когда один абориген на пальцах выторговывает себе три рыбины за мешок пшена, до матриц расчёта звёздных координат – такой широкий спектр возможностей, скрытый за десятью символами!

Но если математика ещё хоть как‑то подчинялась нам, то Вибраника была инструментом наших угнетателей – способом их господства над самым существом мироздания.

– Время тикает, – угрюмо поторопил нас Гока.

– Придётся наверстывать небольшой пробежкой, – отшутился я, но секунды и вправду убегали прочь, мечтая оставить нас в дураках.

– Дельта, – Мин поднял палец вверх, – появилась дельта. Отклонение между запрошенным объёмом анимы для дозаправки и расчётным показателем затраченной энергии, если учесть, что маршрутные данные не врут.

Я прикинул возможные «или», которые могли объяснить перерасход анимы – так ещё называли пустотьму в Просторе.

– Похоже, они отклонялись от курса… – пробурчал Гока, выдвигая первую теорию. – Делали крюк?

– Не похоже, – Мин прищурился, прокручивая в голове данные. – Отклонений по дате и времени прилёта нет.

– А если дата вылета фальшивая? – Гока скрестил руки на мощной груди.

– Исключать нельзя, – пожал плечами Самико‑Мин. – Но излишняя конспирация настораживает вдвойне.

Я посмотрел вверх, где тени скрывали потолок нашего сектора. Там, за толщей дисматерии и камня, я знал это точно, простиралась свобода.

Свобода, усеянная миллиардами звёзд.

Свобода, отобранная у нас слишком давно.

Свобода, что осталась лишь пафосным словом на униформе погибающих где‑то людей.

Я знал: в этой свободе колыхались осколки Империи – одинокие песчинки, которые Хозяева стирали в пыль, стоило им отразить свет нашей надежды.

– Есть ещё вариант, – сказал я, не смея верить в это. – Потому что, если это было бы правдой, это могло дать нам шанс вырваться с Каморана. – Двигатель Аман‑Хорста ни при чём. Нечто другое пожирает аниму прямо из сакральников.

Мои давние товарищи, верные псы человечества, потянули за свои невидимые ошейники и переглянулись. А моё сердце забилось очень быстро – но не от испуга, как сегодня в каменной темнице, где я услышал голос, а от воодушевления.

– Работаем? – спросил Гока, потирая руку об руку.

– Работаем, – Мин оправил свой воротник, пригладил волосы и взглянул на меня.

Я взвешивал риски, прогнозировал исходы, искал нужный маршрут среди разветвлений наших дальнейших действий и их последствий.

Но все «за» и «против» сгорали огнём в груди, когда я представлял, что смогу избавить мой народ от страданий – не только во тьме тоннелей Каморана, но и везде, куда дотянусь.

Мой мозг капитулировал перед велением сердца, а душа подхватила единственный правильный ответ и облекла его в слова.

– Работаем, – подтвердил я и положил начало истории, которую мне ещё предстоит поведать.