Тайна заброшенной школы

В родном городе я не появлялся десять лет, со дня похорон мамы. Отец был жив, но для меня это ничего не меняло, я не навещал его и не звонил. Осуждаете? Не стоит. Этот человек превратил мою жизнь в ад, именно из-за него я сбежал в шестнадцать лет учиться в соседний город. Не остановился на этом, продолжал карабкаться дальше, был упорным, старательным, после техникума поступил в университет в крупном областном центре, окончил его, нашел работу и неплохо преуспел.

Отец же не добился ничего, сначала тянул лямку на заводе, пока он не закрылся, потом перебивался случайными заработками. Пил люто – и не менее люто вымещал на мне и матери свою тоску по неудавшейся жизни. Мог оскорбить, наорать, ударить – в зависимости от настроения и количества выпитого.

Не раз и не два, даже не сто раз я просил мать бросить его, развестись. Квартира принадлежала ей, досталась от родителей. Она могла выставить мужа из дома – и начать все с нуля, дать тем самым шанс и себе, и мне.

Но мать этого не сделала. Болезненная, пустая и глупая жалость к дурному мужу оказалась сильнее сострадания к себе и своему ребенку. Сказать по правде, я презирал ее. И был зол на мать даже сильнее, чем на отца. Он-то кто? Животное, тупое, безмозглое, есть ли смысл обижаться на хорька, что он воняет, или на змею – за то, что жалит? Но мать в моих глазах была человеком с живой душой, и ее трусость, вялость, попустительство ранили сильнее.

Словом, я уехал, как только появилась возможность; мать умерла через восемь лет – сердце отказало. Отец пережил ее на целое десятилетие.

Сосед позвонил и сообщил. Когда-то мы с Вовчиком учились в одном классе, дружили. Он застрял в Гвардейске – так называется наш городок, по-прежнему жил этажом выше, и мы порой лайкали фото друг друга в соцсетях. Вовчик трудился в автомастерской, был разведен, как и я, написал, мол, так и так, батя твой отъехал, приезжай хоронить.

Вот я и явился.

Родные пенаты встретили меня как чужого. Это было не возвращение домой, а посещение музея собственного прошлого. Давно закрытого музея.

Ряды панельных пятиэтажек, серые сугробы, надписи: «Парикмахерская» и «Сосиски в тесте», нечищеные тротуары, вереницы машин, унылые лица прохожих. Я вышел из автобуса с одним чемоданом, надолго задерживаться не собирался, но, конечно, как пойдет. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

На здании администрации висел баннер: «С Новым годом!» Сейчас март. Гвардейск, как обычно, застрял, не поспевая за ходом времени.

Отец (как и я когда-то) жил в одном из вышеупомянутых пятиэтажных домов. Не изменилось ровным счетом ничего, и это было немного жутко. Жизнь ведь не должна стоять на месте.

А тут – все те же кривые горки, качели, похожие на виселицы, разбитые скамейки, клумбы из покрышек, магазин «Хлеб», бабушки на лавочках. Хотя, конечно, бабушки уже другие, произошла смена караула.

В подъезде воняло куревом, кошками, плесенью и готовящейся едой. Я поднялся по ступеням, достал ключ, но отпирать замок не потребовалось: дверь была открыта. Видимо, чтобы желающие проститься легко могли это сделать.

Только вот скорбящих посетителей не было, и я ничуть не был этому удивлен.

– Здоров, Митяй, – поприветствовал меня Вовчик, спускаясь по лестнице.

Я сказал ему, когда приеду, и он, видно, ждал, решил встретить. Это оказалось неожиданно приятно.

Мы пожали друг другу руки. Вот уж кто изменился, так это Вовчик: из тощего, жилистого парня превратился в плотного, коренастого мужика. Круглое лицо заросло щетиной, но улыбка была все та же – лукавая, немного нахальная.

– Что, не узнал? – Вовчик хохотнул и шлепнул себя по животу. – Трудовая мозоль! А ты, смотрю, тоже не молодеешь.

– Не мы такие – жизнь такая, – отшутился я.

Конечно, и я тоже изменился. Половина головы седая в тридцать пять лет. Но не красить же волосы! А сильнее всего выдают возраст глаза, вы замечали? Чем дольше живешь, тем больше тоски во взоре (независимо от того, счастлив ты или нет), и немой вопрос, будто не пойми кого спрашиваешь: и вот так проходит жизнь? А что же дальше?

Из мебели в квартире остались вешалка в прихожей, кухонный стол и шкафчики, табуретки и продавленный диван. Занавески напоминали половые тряпки. Вместо люстр и светильников – голые лампочки. Отец, видимо, решил, что этого минимума вполне хватит, распродав остальное за ненадобностью.

– Без излишеств, – снова хохотнул Вовчик, который не растерял веселого нрава.

Отец лежал в гробу, гроб стоял на тех самых уцелевших от распродажи табуретках. Лицо восковое, похудел и высох папаша до неузнаваемости, но при этом выражение спокойное, умиротворенное даже. Мне подумалось, может, он рад, что наконец выбрался из этой дыры, пусть и таким радикальным способом. Хотя его-то как раз, должно быть, все в жизни устраивало.

Похороны прошли быстро и по-деловому. Присутствовали пять человек, включая покойного. Я, Вовчик, священник и еще какой-то доходяга, который бил себя в грудь и утверждал, что он лучший друг отца, а тот «вот такой был мужик» – и тряс большим пальцем, показывая, какой именно.

Помянули отца мы с Вовчиком вдвоем, в ближайшем кафе. «Лучшему другу» я дал на бутылку, и он прослезился, благодаря меня. Полагаю, не возражал бы ежедневно предавать земле своих приятелей.

– Теперь что делать будешь? – спросил Вовчик. – Квартиру продашь?

Я кивнул: не жить же тут. От матери квартира давно перешла по завещанию ко мне, отец был в ней только зарегистрирован. Так что я мог распорядиться недвижимостью по собственному желанию в любое время.

Время, очевидно, пришло.

– Надеюсь, купит кто-то. Побыстрее бы, – проговорил я.

Деньги были нужны. Если честно, очень.

Вовчик пожал плечами.

– Купят, почему нет? Район нормальный, этаж второй, двушка. Найдутся охотники.

Проводив захмелевшего вскоре Вовчика, я подошел было к своей двери, но подумал пару секунд, повернулся и направился вниз по лестнице. Идти в пустую квартиру, откуда недавно вынесли гроб с телом, не хотелось.

Были бы лишние деньги, снял бы номер в гостинице или квартиру, пока улаживаю дела с продажей. Но денег не было, лишних тем более.

Полгода назад компания, где я работал, обанкротилась. Мы все оказались на улице, ни выплат, ни накоплений. Это был второй удар за последние три года – посыпалось что-то в жизни, сломалось. Жена мне изменила: я пахал, выплачивая ипотеку и зарабатывая нам на хлеб с маслом, она тоже времени зря не теряла. Банально, тупо, но я ни о чем не подозревал, пока не увидел своими глазами. Особенно погано, что жену я любил.

Квартиру после развода мы поделили, и я остался в однокомнатной на окраине. Мог бы сказать, с разбитым сердцем, но не скажу. Как узнал о ее предательстве, сердце мое не разбилось, а закаменело. Так и живу с той поры с камнем. Но ничего, привык, а потом работу потерял – и совсем тяжко стало.

Ладно, это мелочи, найдется что-то рано или поздно, квартиру продам – полегче с финансами будет.

Я шел по городу, отмечая про себя, что все-таки есть, есть перемены: магазин «Радуга» стал ломбардом. Кинотеатр превратился в складской комплекс. Вырос новый торговый центр «Гвардейск».

Погрузившись в свои мысли, я механически переставлял ноги, и они сами привели меня к школе, где я когда-то учился. Здание стояло в конце улицы, на фасаде по-прежнему висела табличка: «Средняя общеобразовательная школа № 3», но было очевидно, что никто там давно не учится.

Здание было заброшено. Вот и еще одна перемена в облике города. Народу, вероятно, все меньше, бегут люди из гостеприимного солнечного города Гвардейска, вот и некому стало сидеть за партами в школе номер три. Или на ремонт закрыли, да так и не открыли.

Впрочем, какая разница.

Футбольное поле напоминало обычный пустырь, сбоку приткнулась обрушившаяся теплица. Сам не зная, зачем, я поднялся на школьное крыльцо. Чего меня понесло в заброшенное строение? Наверное, дурацкий инстинкт, как у кинговских героев – совать нос в пасть к монстру, даже если знаешь, что зубы у него острые.

Дверь была закрыта. Мне бы уйти, но я обошел здание и проник внутрь через другую дверь, которая вела в спортзал. Она была тоже плотно прикрыта, однако не заперта на замок.

Внутри пахло сыростью, мокрым мелом, старым линолеумом и тем специфическим холодным душком, который бывает только в пустых учебных заведениях. Мне пришло в голову, что это запах вчерашнего дня, ушедшего навсегда детства.

Грязные полы, пустой вестибюль, длинные коридоры, выкрашенные облупившейся серой краской. Я усмехнулся, увидев уцелевший чудом плакат, изображающий двух жизнерадостных первоклассников. Покивал призыву «Берегите природу, это наш общий дом». Хмыкнул при виде пустующего стенда «Наши выпускники – гордость школы» (очевидно, гордиться школе некем). Вспомнил, как мы с пацанами убегали за угол, а завуч ловил нас и заставлял отдать сигареты. Как я впервые поцеловался – с Ленкой Тимошиной, кудрявой и симпатичной. Потом она вышла замуж за Вовчика. Теперь они разведены.

Я поднялся по лестнице на второй этаж: там был когда-то мой класс. Наша классная, Эльза Ивановна, преподавала математику и была женщиной мягкой и необидчивой.

Двери кабинетов были распахнуты настежь. Тут и там валялись пивные банки, обертки, фантики, еще какой-то мусор. Очевидно, я был не единственным посетителем: подростки и разные маргиналы приходили сюда приятно провести время. Сейчас в здании было пусто, тихо, но ближе к ночи могут явиться гости, и лучше бы мне с ними не сталкиваться, мало ли.

Пора уходить, решил я, но вместо того, чтобы повернуться и пойти обратно к лестнице, все-таки дошел до кабинета математики.

«Ребята, ну так нельзя, имейте совесть, в конце концов», – раздался в ушах голос Эльзы Ивановны, и я улыбнулся. Интересно, жива ли она?

В кабинете было не совсем пусто: три парты, которые словно бы забыли забрать, разбитый учительский стол, доска на стене, а еще – стенд.

Я подошел к нему не сразу, сперва прошелся по классу, а когда подошел, то подумал, уж не сплю ли я, часом.

На стенде висела фотография. Не старая, черно-белая, выцветшая, а вполне современная, сделанная недавно, хотя и в плохом качестве. Я подошел ближе, присмотрелся.

– Какого хрена, – прошептал я.

Дело в том, что это был мой снимок. Я стоял в этом самом классе – и на мне была та самая одежда, что сейчас: темно-синяя куртка на меху, ботинки, шапка. Руки в карманах. Привычная седина. Напряженный взгляд, плотно сжатые губы, складка между бровей.

Кто-то сфотографировал меня и повесил снимок на стенд. Хорошо, но ведь я только что вошел в класс, впервые после выпускного – и фотография уже висела! Это ведь невозможно!

Я завертелся на месте и наткнулся на одну из парт. Обернулся и увидел, что на ней лежит телефон. Старенький кнопочный аппарат с трещиной через весь экран. Секунду назад его не было, готов руку на отсечение дать!

Сердце колотилось так, будто кто-то бил молотком в грудь изнутри.

Первая мысль была: коллекторы.

Долги у меня есть. И немаленькие. Туго было с деньгами, взял в одной из контор, которая предлагает здесь и сейчас под грабительский процент, двести тысяч, думал, смогу быстро вернуть, но не вышло, и они превратились в шестьсот. Так что же, ловкие ребята нашли меня здесь? Приехали в эту глухомань, выследили, устроили перформанс, чтобы довести до инфаркта?

Вторая мысль – меня разыграли. Может, Вовчик?

Третья – что я схожу с ума.

– Эй! – крикнул я в пустоту. – Кто здесь? Слышите? Это не смешно!

Тишина была мне ответом.

Я повернулся к стенду, чтобы внимательнее рассмотреть фотографию, однако меня ждал новый удар: снимка не было!

Почудилось? Но с каких пор мне стало мерещиться?

Может, и телефон исчез? Нет, лежит на месте, как лежал. Я схватил его – аппарат был тяжелым и холодным, как надгробный камень. Я нажал на кнопку включения – экран остался мертвым.

– Ладно, – пробормотал я. – Ладно. Спокойно. Заберу это с собой.

Из школы выбрался почти бегом. Казалось, из каждого темного угла на меня смотрят чьи-то глаза.

Квартира, где умерли отец и мать, место, которое я ненавидел с детства, откуда мечтал свалить, была не лучшим местом, чтобы привести нервы в порядок и все обдумать, но другого места не было. Я закрылся на оба замка. Задернул грязные занавески, стал расхаживать по комнате.