Все хорошо, все хоро… Боже мой.
Светла привычная юдоль.
Но разболелось снова прошлое,
И не проходит эта боль.
А может вырвать, выдрать, вычленить,
Гниющим зубом удалить?
Замазать язву эту числами
Всех дат нечаянной любви.
Заштопать, выжечь, ампутировать
Конечностью немой беды.
Лечить наркозными витринами
И заметать под снег следы.
Но память ищет оправдания,
И молча смотрит из судьбы
Глазами, полными отчаянья,
Того мальчишки, кем я был.
Ребенком плачет искалеченным,
И не уйти, и не предать.
Проказа, дрянь, а делать нечего,
Опять любить и все прощать.
А дрожь в руках? Брось, пустяковое.
Бессонница? Такой пустяк.
А может спрятаться за словом мне
И строить город на костях?
За что мне, господи? Что сделал я?
Кормил всех птиц своей душой,
Любил всю жизнь, слепую, бледную.
Все хорошо. Все хорошо.
 

 
Поэзия… Мне жаль тебя, поэзия,
Утопленница, лестница до звезд.
Все реже – божья, чаще – бесполезная.
Последнего отчаянья форпост.
Святыня на задворках нашей алчности,
Души перерождающейся срыв,
Бессонна, безответна и безжалостна
На выселках плохих дешевых рифм.
В гортани жаром слова пересушена,
Избита распродажами творцов,
Залатана, обуглена, простужена,
И сверстана по штампам образцов.
Доедена, домята, перевыпита,
Расплавлена в чаду живых горнил
Страстей земных, раздувшихся до выдумки.
И я любил. Конечно, я любил.
И пел о ней. Желал ее отчаянно,
И часто забывая о словах,
Свободу петь теснил я на окраину,
Скрипящую обманом на зубах.
Но жизнь есть жизнь. Разбила, стерла, вымыла.
Оставила комок нервозных вен,
Несказанность души до жажды выдоха
И страшный шепот грозных перемен.
Да бог с ним. Мы продолжим это шествие,
От вечности до чаянья добра.
Поэзия, мне жаль тебя, поэзия,
Любовница, мятежница. Сестра.
 

 
Нарисуй весеннюю улыбку
На сухих, искусанных губах,
Это не обман, а та же гибкость,
Сказка о сгоревших мотыльках.
Вырежи ее ножом и словом,
Чтобы оставался красный цвет
Символом любви к стихам и вдовам,
Там, где от любви и следа нет.
Брось уже завидовать пичужкам,
Небо – пустоты меридиан.
Грудь открой и вырвется наружу,
Нет, уже не смерть, но океан.
Потому что здесь, сейчас мы дышим,
Отогреешь руки – снова в путь,
По стопам извечных всех мальчишеств,
Где финал – распоротая грудь.
Птицы раскричались? В уши – вату!
Что они расскажут о тебе?
То, что ты когда-то был крылатый,
А теперь останешься в земле.
Кроме жизни есть иная ссылка,
Если разглядишь ее в годах —
Нарисуй весеннюю улыбку
На сухих, искусанных губах.
 

 
Я пришел погреться – не открыли двери,
Развернулся, плюнул в разноцветный вереск,
И пошел по миру, по рукам, по жизни,
Чтобы петь до крика, чтобы спать с чужими.
Шил чехол для крыльев из больничной грусти,
Чтобы разум – ясен, чтобы в сердце – пусто,
Чтобы тюрьмы, войны – проросли сквозь плечи,
Чтобы видеть брата в каждом первом встречном.
Спал в траве, измятой отсыревшим небом,
Растирался солнцем, укрывался снегом.
Разузнал, что горечь в человечьих лицах
Собиралась долго, по скупым крупицам.
А на рынке боли – распродажа слова,
На поэтах – ценник, покупай любого.
Быть дешевле в моде, завтра будут скидки
На горящий разум и любви попытки.
Я ходил по нотам, я ходил по мукам,
Нацарапал опыт на ладони смуглой.
Расшептал в березу свои сны и тайны,
Посадил на поле – там прошли трамваи.
Целовал всех щедро, но остался нищим,
И не сыт ни хлебом, ни духовной пищей.
Так ходил, что звезды под ногой хрустели,
Так устал, что песни полились из тела.
Растрепался ветром на земных дорогах,
То смотрел в иконы, то бежал от Бога.
Жизнь, конечно, счастье, но замерзло сердце.
Может, кто откроет? Я пришел погреться…
 

 
Бывает так, что сквозь слова
В страницах прорастают перья.
Это сквозящая душа
Опять стучится в чьи-то двери.
Я слышу, слышу этот стук
В распятии височной вены,
Как исповедь и как недуг,
Как тишину, как перемены.
Мне не уснуть. А мир – ладонь,
Гуляй, гуляй, пока не спится,
Пока не вырвет осень зонт,
И не покроют тебя листья.
Хожу по дну, хожу по дням,
Минуты колят под ногами,
Все так же весел и упрям,
Все так же слаб и не угадан.
И где-то ты. Во мне, во мне!
Неявной болью проступаешь
В такой прекрасной наготе
Под рясой всех моих монашеств.
Ты, ты ложишься на смычок,
Когда другие звуки немы,
И красной горечью течешь
Сквозь белоснежные поэмы.
А я все прячусь за стихи,
За воротник скупого мая,
И музы письменный бронхит
В разрывы сердца выливаю.
Хожу, хожу по деревням,
Сыт одиночеством монизма,
Лишь те, кто полюбил меня,
Простят мне эту псевдонимность.
 

 
Рассыпался в руках копейками,
В тех обескровленных, холодных,
Что ищут счастье под скамейками
И раздевают по погоде.
К утру перебинтован нервами,
В ночи переодетый в мрамор,
Я превратился в звон серебряный,
Но не исчез, ты слышишь, мама?
Осталась боль еще на донышке,
Зерно для черных птиц в карманах,
И утлое мое суденышко
Без парусов, без капитана.
Осталось что-то от поэзии
И от меня осталось что-то
На самом деле бесполезное,
На самом деле на излете.
И убивающая ласково
Любовь с безжалостным оскалом,
Прибитая к стене булавками,
И с жадным ртом закатно-алым.
Осталось что-то. Ведь осталось же?
Не весь еще на смерть разменян,
На откровения бумажные,
На бесконечность повторений.
Слова мои, все дни упрямые,
И сердце, и неровный почерк
Запеленаю в телеграмму я
И отошлю тебе по почте.
 

 
До свидания, ночь. Ты к утру уже так постарела,
Ты покрылась морщинами первых забот и зевак.
Умираешь? Но это не смерть, а свобода от тела.
Ты актриса, ты гибнешь картинно и веришь в аншлаг.
До свидания, жизнь, до свидания в новых ладонях
Бесконечных дорог, уходящих стрелой в небеса.
Будь покорной, прошу, хоть сегодня останься покорной,
Без привычных тебе мелодрам, отгремевших вчера.
Я хотел бы стать чистым холстом до начала творенья,
Где ни Бога, ни черта, где нет ни тебя, ни меня.
Но во мне слишком много осталось от ночи, от тени,
Из меня уже вырвался мир на нетвердых костях.
Я хотел бы сойти в никуда, между смыслов и станций,
Я хотел бы остаться словами на остром пере.
Мое сердце стучит в чьих-то тонких безжалостных пальцах,
Только кажется мне почему-то, что пальцы – не те.
 

 
А кто еще увидит за меня
Как кони бьют копытами по небу,
Когда звенит из окон болтовня,
Когда собаки рыскают по следу?
Кто спрячет ближе к телу, под пальто,
Голодных птиц, что склевывают звезды,
И поцелует каждое крыло,
Собою разрезающее воздух?
Кто будет слушать эту тишину,
Шуршащую молчаньем в телефоне,
И в летнюю шагая желтизну,
Дарить цветы в смешном полупоклоне?
Кто этих вечных нищих воспоет?
Кто город свой увидит как тревогу,
От Лондона до Питерских болот,
Стираясь от бессонниц понемногу?
Кто будет раздеваться сквозь слова,
В пролет души бросая пищу сердца,
Пока не разобьется голова
От близости такого вот соседства?
Чья жизнь еще износится до дыр,
И осенью заплачет на аллеях?
Кто будет этот смертный зрелый мир
Любить, как только я любить умею?
 

 
Я начинаюсь с горячей ладони,
Со слова, которого нет в языке.
В личной реальности, в общем загоне.
Стабильно ненужный. Не спетый никем.
Я начинаюсь… Да, каждый день снова,
Устало, лениво, спустя рукава.
Я начинаюсь с осколка, с засова,
Со скальпеля в пальцах всея божества.
Я продолжаюсь, и это банально.
Коплю в слабом теле заметки рубцов
Ранней любви, тишины, идеалов,
Рассудок теряя от бешенства слов.
Я продолжаюсь горчичным закатом,
Красиво и холодно, я – февраль.
Мерзлые птицы в кровати измятой
Уже не поют. Только мне их не жаль.
Я завершаюсь отчаянным воем,
Заезженным «поздно», улыбкой детей,
Воспоминанием: «нас было двое»,
Потом пониманием: «снова ничей».
Я завершаюсь войной полушарий,
Смешных рассуждений, мной взятых в прокат.
Я завершаюсь? Да, я завершаюсь.
Давай без трагедии. Просто «пока».
 

 
Ну что ты смотришь шальными, карими,
И льешься тихим и хищным шепотом?
В ковчег не взяли? Туда лишь парами?
Послали к черту и дверь захлопнули?
Не скалься, твой. Сдался сразу, загодя.
Ну, вейся кольцами, горло сдавливай.
Что хочешь? Сердце? Изволь, не занято.
Ешь вместе с ранами, с шальными, с давними.
Бери, что нужно, глотай в зародыше,
И плачь пронзительно, мне рассказывай,
Как ходят люди с пустыми рожами,
Не любят нежную, кареглазую,
Какие злые все, равнодушные.
А мне не важно, я бьюсь в конвульсии,
Поскольку разум вдруг стал игрушкою
В когтях, накрашенных злой эмульсией.
Со всем согласен – любить до одури,
Бежать к тебе по любому вызову,
Скупать на рынках пакеты обуви,
И яд согласен с улыбки слизывать.
Что хочешь сделаю, не побрезгую,
И если скажешь – я брошу творчество.
Но заползая мне в душу лезвием,
Оставь в ней место. Для одиночества.
 

 
Опять до утра не спится,
Все давит многоэтажность.
Мне кажется, я стал птицей.
Но только, увы, бумажной.
На крыльях – слова, заметки.
Твой почерк. Косой, бескрайний.
И даже не нужно клетки,
Бумажные не летают.
Измятые белые перья,
Я, кажется, оригами.
А раньше тебе я верил,
Пока мы не стали врагами.
На вызов – улыбка мелом,
Сражение – каждым словом.
Возможно, что я был белым,
Теперь – до груди разрисован.
Скажи мне, любить бумагу
Легко? Или все же сложно?
Возможно, что я был мягок,
Теперь я намного строже.
Но эта война иная,
Система моих поцелуев,
Побег от прицела к раю,
И карим огнем – по июлю.
Мы все еще жаждем сжиться,
По старой больной привычке.
Мне кажется, я стал птицей.
Но ты зажигаешь спичку.
 

 
На сцене ночь. На сцене только замысел,
До действия, до акта, до имен.
И зряча тьма, и воздух – осязаемый,
И каждый звук – до боли окрылен.
Мы пишем жизнь, мы отсекаем лишнее.
Эссенция страданий и любви
Становится листовками, афишами,
Становится наследием земли.
Здесь каждый миг уже раздет до зоркости,
Здесь разжигают тысячи костров.
Здесь даже кровь на пальцах – бутафорская.
Но это наша, слышишь, наша кровь!
Я жизнь, я роль, я плачу вдохновением,
Я возвращаю, отдаю вам все.
Да будет слово. Истина. Вступление.
Но на стене уже висит ружье.
Да будет свет. Движение. Риторика.
Да будем мы. Пусть так, из-под кнута.
А я на сцене. Я играю Йорика.
Не Гамлета, но мертвого шута.