— Заслуги перед Империей не раздают за разбор архивов и даже за разоблачение культа Хранителей Крови, — Хаген закрыл фолиант и погладил обложку старыми, но уже не дрожащими пальцами. — Фон Бок, конечно, может замолвить за тебя слово, но он — глава Тайной канцелярии, а не личный секретарь Императора. Его резолюция будет учтена, но не заменит официального признания. Тебе придётся совершить что-то действительно значимое. Что-то, что заставит Императора лично взглянуть на твои бумаги и сказать: «Да, этот человек стоит нового рода».

— Например, выиграть войну, — раздалось из угла комнаты, и в воздухе материализовался Кси — на этот раз в полный рост, во всём своём четырёхруком, четырехглазом, седовласом великолепии, заполнив собой добрую треть помещения и заставив Хагена вздрогнуть так, что чашка на столике опасно звякнула.

— Ты не мог бы предупреждать, когда собираешься вылезать⁇— проворчал старый судья, поправляя очки.

— Не мог бы, — отрезал Кси с той особой, ленивой надменностью, которая была его фирменным стилем. — Я древний магический контракт, обретший самосознание, а не комнатная собачка, чтобы стучать хвостом перед появлением. Итак, парень, ты хочешь жениться на своей горничной — точнее, на девушке, которая работает горничной, что в глазах света почти одно и то же, — так вот я говорю: забудь про залоги и рекомендации. Всё это — пыль на сапогах завоевателей, бумажки, которые придумали тыловые крысы вроде этого старика, чтобы оправдать собственное существование, не имея ни капли магии смерти в крови.

Хаген побагровел, но смолчал — кажется, из чистого профессионального любопытства.

— Настоящий способ получить признание, — продолжал Кси, сложив все четыре руки на мощной груди и сверкая глазами, в которых плясали отблески далёких, давно погасших звёзд, — это война. Я уже говорил тебе, но повторю для этого старого бумажного червя: один из моих создателей, Аларик Молчаливый, маг смерти, равных которому не рождалось уже тысячу лет, лично вёл легионы Империи против северных варваров, когда те вздумали перейти Обледенелый хребет. За одну кампанию — одну, ты слышишь⁇ — он получил титул, земли, право основать три новых рода от своего имени и плюс к тому — личную аудиенцию у тогдашнего Императора, где они пили вино из черепов поверженныхвождей. Война — это единственный контракт, который признают все, от последнего крестьянинадо первого советника. Контракт, подписанный кровью, и в нём нет пунктов, набранных мелким шрифтом.

— Браво, — Хаген медленно, раздельно захлопал в ладоши, и хлопки эти прозвучали как удары судейского молотка по столу. — Блестящая речь. Пафосная, архаичная, возомнившая себя полководцем и дурно влияющая на подрастающее поколение. Скажи мне, о великий демон контрактов, — ты хотя бы представляешь, сколько времени прошло с тех пор, как твой Аларик Молчаливый крушил варваров на Обледенелом хребте?

— Какая разница, если принцип не изменился? — Кси оскалился, демонстрируя зубы, которых во рту у него было чуть больше, чем положено человеческой анатомией.

— Такая, что с тех пор Империя трижды меняла военный устав, дважды переписывала реестр дворянских родов и единожды — полностью перекроила систему признания заслуг, — отчеканил Хаген, поднимаясь с кресла и оказываясь на две головы ниже фамильяра, но ни капли не теряя в достоинстве. — Сейчас, чтобы получить признание за военную кампанию, нужно пройти через Военный Департамент, согласовать действия с Имперским Штабом, получить резолюцию минимум трёх генералов — и только потом твоя заслуга попадёт на стол к Императору, где её будут рассматривать ещё полгода, если не год. Это не эпоха Аларика, когда можно было прискакать с мечом в одной руке и головой врага в другой, и тебе тут же выдавали графство. Сейчас всё решает бюрократия.

— Бюрократия! — Кси всплеснул всеми четырьмя руками, и в воздухе запахло озоном. — Вот куда вы загнали величие Империи! В бумажки, формуляры и согласования! Да твой Устав, старик, — это гнилая подпорка для прогнившей системы, которая рухнет при первом же хорошем ударе, а вы всё продолжаете перекладывать бумажки с места на место, думая, что это спасёт вас от хаоса!

— По крайней мере, мои бумажки не предлагают юноше с тремя мануфактурами идти воевать неизвестно с кем, чтобы потом предъявить голову неизвестно кому, — парировал Хаген, и голос его зазвенел сталью. — Я не против войны как концепции. Я против идиотизма, обёрнутого в красивую фразу.

Они стояли друг напротив друга — древний демон-контракт в теле четырёхрукого гиганта, и сухонький старик с Имперским Уставом под мышкой, — и воздух между ними потрескивал так, что волосы на затылке начинали шевелиться, будто живые.

— Хватит.

Я сказал это негромко, но оба замолчали и повернулись ко мне. Может, в голосе прорезалось что-то от Кси, а может, просто сработала та самая магия контрактов, которая, как я начинал подозревать, влияла не только на бумагу, но и на людей, но в комнате вдруг стало очень тихо. Часы на камине перестали тикать. Пламя в камине замерло на секунду, прежде чем продолжить плясать.

— Я услышал оба варианта, — я обвёл взглядом сначала Хагена, потом Кси, и мне показалось, что в четырёх глазах фамильяра промелькнуло что-то похожее на уважение. — Залог и патенты — это медленный путь. Война — быстрый. Я не выбираю ни один из них прямо сейчас. Я собираюсь обдумать всё это, взвесить и составить план. Но для начала, Адриан, ответь мне на один вопрос.

— Спрашивай, мой мальчик. — Хаген вернулся в кресло и снова стал похож на старого доброго наставника, только в глазах ещё догорали отблески недавней перепалки.

— Был ли в истории Империи хотя бы один прецедент, когда аристократ успешно основал новый род ради брака с простолюдинкой?

Хаген замолчал. Снял очки. Протёр их особенно тщательно, будто от чистоты линз зависело то, что он собирался сказать.

— Был, — тихо произнёс он. — Сто лет назад. Барон Шталь. Женился на дочери кузнеца из какого-то захудалого городишки на восточной границе. Основал новый род — формально всё чисто, все три условия выполнил почти без помарок, даже заручился рекомендациями трёх баронов с соседних земель, которые были должны ему денег.

— И что случилось?

— Его бойкотировали. Не сразу, не в открытую — аристократы никогда не действуют в лоб, если можно удавить шёлковым шнурком за закрытыми дверями. Сначала перестали приглашать на приёмы. Потом — исключили из торговых гильдий. Поставщики разорвали контракты, ссылаясь на «непредвиденные обстоятельства». Его дети — а у него их было трое — не смогли найти партии, ни одной, хотя приданое предлагалось вполне приличное. Род угас во втором поколении — дочери ушли в монастырь, сын спился и погиб на дуэли с каким-то заезжим наёмником. Поместье отошло кредиторам, а герб Шталей вычеркнули из реестра как «несостоятельный».

Я молчал. Комок под рёбрами стал свинцовым, он больше не давил — он тянул вниз, к земле, как будто кто-то привязал к сердцу чугунную гирю и с интересом наблюдал, сколько я продержусь.

— Тебя будут душить, — резюмировал Хаген, глядя мне прямо в глаза, и в его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия — только усталая правда. — Не потому, что ты плох. Не потому, что нарушаешь закон. А потому, что ты посмел. Ты — выскочка, счетовод, человек, который раздавил Демидовых их же методами, и теперь каждый аристократ в Империи знает твоё имя. Они боятся тебя, Эмиль, и ровно поэтому, когда ты объявишь о намерении основать новый род... они вспомнят барона Шталя. И сделают всё, чтобы повторить тот сценарий.

— Кроме одного, — произнёс я, и сам удивился тому, насколько спокойно прозвучал мой голос. — У барона Шталя не было Тайной канцелярии за спиной.

Хаген моргнул. А потом медленно, очень медленно кивнул:

— Это аргумент. Но даже фон Бок не всесилен мой мальчик. Его влияние заканчивается там, где начинается личная воля Императора.

— Значит, осталось только дойти до Императора.

Кси за моей спиной издал звук, похожий на смех, — низкий, рокочущий, как далёкий гром, в котором слышалось что-то доисторическое, почти звериное:

— Вот теперь я узнаю своего контрактора. Давно пора было перестать рефлексировать и начать действовать!

Поздним вечером, когда поместье затихло и даже вездесущий Рихтер перестал гонять стражу по полигону, я поднялся в свои покои и обнаружил Лизу.

Она сидела в кресле у окна, поджав ноги и укутавшись в старый плед, который я помнил ещё с детства, — его вязала матушка, когда отец был жив и наш род ещё не висел на волоске над пропастью. На столике рядом дымились две чашки чая и тарелка с ванильными булочками — Лиза осваивала кухню с упорством, достойным боевого мага, и, надо сказать, результаты уже превосходили всё, на что была способна местная кухарка.

— Ты долго, — сказала она, не оборачиваясь, и в голосе её не было упрёка — просто констатация факта, мягкая, как тот самый плед на её плечах. — Я уже думал послать за тобой Германа, но вспомнила, что он вряд ли оторвётся от своих роз.

— Прости. Разговор с Хагеном затянулся. А потом этот... — я замялся, подбирая слово, — ...демон решил, что без его мнения невозможно обойтись.

— Кси? — Лиза наконец повернулась, и свет свечи мягко очертил её лицо — глаза цвета весеннего неба, пухлые губы, слегка растрёпанные светлые локоны, которые она всегда заправляла за ухо, когда волновалась. — Он опять предлагал тебе идти воевать?

— Ты знаешь о наших разговорах?

— Я знаю тебя, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько простого, спокойного понимания, что я почувствовал, как комок под рёбрами начинает понемногу рассасываться. — Ты в последнее время всегда возвращаешься от Хагена с таким лицом, будто тебе только что огласил приговор, а потом долго сидишь и смотришь в одну точку. А когда в твоей голове говорит Кси, у тебя левый глаз чуть дёргается.

— Правда?

— Правда. Садись уже, чай стынет.

Я сел. Взял чашку. Сделал глоток — чай был именно той температуры, которую я любил: горячий, но не обжигающий, с капелькой мёда и ломтиком лимона. Лиза помнила. Она вообще помнила все эти мелочи, которые обычно теряются в суете дней, — как я люблю чай, с какой стороны класть перо на столе, в какой день недели Шумахер присылает отчёты и когда лучше не подходить с вопросами.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — произнёс я, ставя чашку на блюдце. — И это будет долгий, сложный разговор. С кучей юридических терминов и... перспективами, от которых у меня самого волосы шевелятся.

Лиза отставила свою чашку и развернулась ко мне всем корпусом.

— Говори.

И я рассказал.

Всё, без утайки и без попыток сгладить острые углы: о Статьях семнадцатой и восемнадцатой, о трёх условиях — залоге в двести тысяч, трёх рекомендациях и трёх заслугах перед Империей. О бароне Штале, чей род увял, как те засохшие розы в кабинете Германа. О Хагеновском предупреждении про «удушение». О Кси, который предлагал быстрый путь через войну, и о том, что этот путь — тоже не гарантия, а скорее ставка на красное в рулетке, где крупье — сама судьба и у неё на рукаве краплёные карты.

Она слушала меня молча — только пальцы нервно перебирали край пледа, и этот жест был единственным, что выдавало её волнение. Когда я закончил, в комнате повисла тишина — тягучая, плотная, как тот туман за окном.

— Значит, это всё же возможно? — спросила Лиза, и я услышал в её голосе что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Не страх. Не отчаяние. Надежду — осторожную, хрупкую, как первый лёд на луже, но всё-таки надежду.

— Да, — ответил я. — Если действовать по плану.

— Тогда план — это именно то, что нам нужно.

Она вдруг встала, подошла к моему столу — тому самому, где ещё утром я мучил ведомости и плодил кляксы, — взяла чистый лист бумаги и вывела своим аккуратным, почти каллиграфическим почерком:

«План основания рода. Пункт первый: Залог».

Без магии. Без печатей и кровавых подписей. Просто лист бумаги и двое людей, которые решили, что отступать некуда.

Я смотрел на этот лист, и что-то внутри меня медленно, неотвратимо вставало на место, как вправленный сустав. Вот так это и делается, Канцлер. Не подписью кровью на древнем пергаменте, не магией контрактов и не интригами за спиной у врагов. А простым решением — взять и начать. С пункта первого. С самого начала.

Лиза вернулась в кресло, и я впервые за долгое время заметил в уголках её губ что-то похожее на улыбку — ту самую, от которой моё сердце пропускало удар, чтобы потом пуститься вскачь как бешеное.

— Ты сумасшедшая, — выдохнул я.

— Я в курсе, — парировала она. — Поэтому я здесь.

Ночь накрыла поместье тишиной. Лиза уснула в кресле, так и не выпустив край пледа из пальцев, и я осторожно укрыл её вторым, принесённым из спальни, а сам сел обратно за стол, к разложенным бумагам.

Лист с заголовком «План основания рода» лежал передо мной, девственно-чистый под первым пунктом, и требовал продолжения.

— В этой девочке больше решимости, чем в тебе, парень, — произнёс Кси, и в его мысленном голосе, против обыкновения, не было ни тени сарказма. Только усталое, почти отеческое одобрение. — Береги её. Такие, как она, рождаются раз в столетие, и обычно их сжигают на кострах или выдают замуж за старых герцогов, где они увядают, так и не показав миру своих зубов.

— Я уберегу, — мысленно ответил я, глядя на спящую Лизу и чувствуя, как где-то в груди разливается странное, почти забытое тепло. — И сделаю всё, чтобы этот план сработал.

— Тогда не будем терять время. Пункт второй, — хмыкнул Кси, — я предлагаю назвать «Поиск трёх идиотов, которые согласятся дать рекомендацию выскочке со скандальной репутацией». У тебя есть идеи?

— Есть, — я взял перо и наконец-то вывел под заголовком несколько строк, уже без клякс, — но об этом мы подумаем завтра. А сейчас дай мне просто посидеть в тишине.

Кси фыркнул и растворился где-то на задворках сознания, оставив после себя слабый запах гари и серебряного тумана. Я же откинулся в кресле и закрыл глаза, позволяя себе редкую, почти неприличную роскошь — просто быть здесь и сейчас, не рефлексируя, не планируя и не ожидая удара из темноты.

В камине потрескивали дрова. Лиза тихо дышала во сне. Где-то вдалеке Рихтер, кажется, опять гонял ночную стражу, но звук был едва слышен, приглушённый толстыми стенами старого особняка.

Обратного пути не было.

И, странное дело, меня это больше не пугало.