Глава 1: Дела домашние

Страницы тихо зашелестели.

Я застыл с пером в пальцах, замершим над мокрым пятном, расползавшимся по ведомости. Прямо-таки очень тихая работа счетовода, всё как я мечтал... Раньше мне было под силу заполнять хоть девяносто восемь форм с закрытыми глазами и криками кузенов за стеклом. А что теперь? Обычная накладная на поставку рудного концентрата стала для меня войной, где я мечу не в победители.

И вот уже который лист летит в корзину к своим неудачным копиям.

— Ты так смотришь на неё, что мне кажется скоро она оживёт и отдаст тебе все свои деньги, лишь бы ты угомонился и оставил её в покое, — ворчливый голос в моей голове снова возник из ниоткуда.

Кси решил не материализовываться, но даже так я почувствовал его незримое присутствие своим затылком. События в Тёмном лесу заставили наш контракт чуть расшириться. И, должен заметить, в очень неудобную для меня сторону, что я обнаружил не сразу. Теперь он видел и чувствовал больше, чем мне хотелось бы. Особенно в минуты моей уязвимости.

На его подкол я лишь цыкнул, а после тихо добавил, вновь сосредотачиваясь на ведомости.

— У тебя занятий больше нет что ли?

Пока я вытаскивал чистый бланк мне пришла идея отправить Кси к Хагену. Но только я об этом подумал, как моя идея уже могла смело отправляться в корзину к остальным неудавшимся бумагам.

— Этот сухарь заснул прямо в кресле, разбросав ведомости по полу...

Последнюю букву он протянул с особенным наслаждением. И ведь явно улыбается…

— Страница триста сорок помялась, м-м, какой же он будет злой, как он будет рвать на себе волосы, когда откроет свои глаза... Вот забава!

Такой довольный, что аж слов нет. Да и спорить смысла с ним тоже нет. Он словно бы питается раздражением. Может в этом, действительно, что-то есть? Впрочем, не важно. Лучше сосредоточиться на том, чтобы вывести цифры идеально. Четыреста двадцать золотых от мануфактуры Шумахера, тысяча триста пятнадцать — от Воронцовых. Расход на кристаллы для тренировочного поля всего-то двести пятьдесят...

Дьявол, Рихтер снова взял усиленные, хотя и обычные горят не хуже, а стоят в три раза меньше, но даже при таком раскладе чистая прибыль рода была весьма внушительной.

Впервые за двадцать лет род Канцлеров вышел в твёрдый такой плюс и не висел над пропастью долгов. А я не прикидывал с дрожью в руках как долго ещё протянут рудники, не косился в ожидании судебных исков на почтовых соколов. И, что очень грело душу, именно я был к этому причастен. Хотя, казалось бы, совсем недавно ещё не мог добиться даже достойного к себе отношения. Но ни огонька, ни даже искры гордости сейчас не возникало. Неизвестная тяжесть уже который день лежала на моих плечах и упорно не желала с них слазить.

Я откинулся на спинку стула, потёр переносицу двумя пальцами. Тёмные круги под глазами, как утверждало мутное отражение в чернильнице, никуда не делись, даже наоборот — стали чуть глубже, чуть заметнее, будто кто-то взял и аккуратно пририсовал их углём, пока я спал.

Хотя спал я в последнее время отвратительно, так что, может быть, организм просто сдался и решил официально закрепить за мной статус заморыша.

Осознание медленно приходило: я ведь лишь выживал. Все мои трюки, победы были лишь для выживания. Как муравейник. Только тронешь его, разворошишь, а мелкие создания тут же понесутся тебе навстречу, чтобы защитить свой дом и выжить любой ценой. Так и я... Всё несусь.Зато теперь у меня была цель. Самая главная. МОЯ ЦЕЛЬ! Никем не навязанная. И сейчас она сидела внизу, в гостиной, читала брошюру о зимних розах.Лиза...

Я закрыл глаза и воспоминания полились рекой.Возвращение из Торнвальда. Её распухшие губы, такие же воспалённые глаза. Как она тянула меня к себе... Не хотела, чтобы я снова исчез или, что ещё хуже, растворился, ушёл на грань, откуда меня не спасёт даже Кси.Резко река памяти забрала меня из этого воспоминания и выбросила к другому. Ночь со свечой на подоконнике, скрип пола под её босыми ногами. А потом тихий, ломающийся голос сказал:

— Я думала, ты больше не придешь, Эмиль...

Но я приехал. Вернулся.И теперь вопрос: "А что с этим делать дальше" стоял как никогда остро.

Потому что для простолюдинки быть рядом с аристократом равно скандалу, сжирающему репутацию и её, и рода быстрее, чем проклятие седьмого круга. Так я теперь ещё и не просто аристократ. Актив Тайной канцелярии, внештатный сотрудник, маг контрактов с фамильяром-демоном, герой рода, владелец трёх мануфактур и весьма солидного состояния! Все мои звания и должности крутились в голове. Все мои действия рассматривались не то, что детально, буквально под лупой! А узнав о моих серьезных намерениях по отношению к ней... Её же просто затопчут, уничтожат, выпотрошат, чтобы не очернить род...

— И снова твои мысли улетели в розовые дали с твой ненаглядной, — Кси больше не улыбался, говорил без эмоций, как работники лаборатории, делающий одну и ту же работу каждый день, — биение твоего сердца на пятнадцать ударов в минуту увеличивается каждый раз, когда ты думаешь о ней. Это явно не просто так!

— Я знаю...

— Так чего ты сидишь? Так и будешь сидеть и смотреть на неё избитым щенком, делая вид, что всё нормально? Она ведь не глупая. А вот ты устроил здесь обитель тяжким дум и прокрастинации под куполом отрицания.

Я молчу. Что мне тут сказать? Он ведь прав... Во всё прав!

ХВАТИТ.

Ноги подняли меня из-за стола, тут же я поправил сюртук и вышел в коридор. Я должен был сделать это ещё месяц назад, но так и не сделал. Хватит уже откладывать. Мой шаг внезапно стал тверже, а Кси, наконец, замолчал, удовлетворённо хмыкнув, что уже можно было считать победой.

Комнаты, отведённые Адриану фон Хагену, располагались в восточном крыле — подальше от шумного полигона и поближе к библиотеке, которую бывший судья осваивал с энтузиазмом человека, дорвавшегося до воды после десяти лет в пустыне. Когда я толкнул массивную дубовую дверь и вошёл, меня встретил знакомый запах пыли, старой бумаги и яблочного пирога.

Последний был новшеством.

Хаген как-то обмолвился, что местная кухарка печёт их «почти как покойная жена», и с тех пор яблочный пирог в этом крыле подавали к чаю через день — то ли из милосердия, то ли из страха перед стариком, который умел так смотреть на человека, что тот сам себе подписывал обвинительный приговор.

Сам Адриан обнаружился в кресле у камина — ноги укутаны пледом, на коленях раскрытый том Имперского Устава, а на столике рядом — тарелка с недоеденным куском пирога и чашка давно остывшего чая. Он действительно, как и предсказывал Кси, задремал, но проснулся сразу же, едва скрипнула половица под моей ногой — старые инстинкты не ржавеют.

— Эмиль, — он снял очки, протёр их краем пледа и водрузил обратно на нос. Движения стали куда увереннее, чем в нашу первую встречу в той вонючей ночлежке, тремор почти исчез, а на щеках даже появился слабый румянец. — Проходи, мой мальчик, не стой на пороге, ты же не гонец с дурными вестями...? Или всё же гонец?

— Скорее проситель, — я прикрыл дверь и опустился в кресло напротив. — Адриан, мне нужна консультация. Не по магии контрактов и не по налоговым послаблениям. По Имперскому Уставу о Сословиях и Браке.

Фон Хаген замер ровно на секунду — а потом по его лицу расползлась такая широкая, такая до неприличия понимающая улыбка, что мне захотелось провалиться сквозь пол, просочиться сквозь фундамент и закопаться где-нибудь в саду у Германа среди его драгоценных роз.

— Ага-а-а, — произнёс он мягко, почти ласково. — Значит, всё-таки решился.

— Ты знал?

— Мой мальчик, я был судьёй сорок лет. Я читаю людей быстрее, чем ты читаешь свои ведомости. Вопрос только в том, насколько далеко ты готов зайти и насколько хорошо ты понимаешь расстановку фигур на этой конкретной доске.

Он отложил Устав, потянулся к полке за другим томом — потрёпанным, в тёмно-бордовом переплёте с золотым тиснением, — и бережно раскрыл его на заложенной атласной лентой странице.

— Итак. Статья семнадцатая Имперского Устава о Сословиях и Браке, — Хаген откашлялся и начал читать вслух, явно наслаждаясь процессом, впрочем, я допускал, что это защитная реакция его сознания, старый судья почти никогда не улыбался без сарказма. — «Браки, заключаемые меж лицами благородного сословия, внесёнными в Имперский реестр дворянских родов, и лицами податного сословия, происхождения неблагородного, признаются недействительными с момента заключения, за исключением случаев, особо предусмотренных статьёй восемнадцатой сего устава». Слышишь эту формулировку, а? «Признаются недействительными». Не «запрещены». Не «наказуемы». Просто — недействительны, как если бы ты вовсе не женился, а так, сходил на пикник с невеждой. Улавливаешь разницу?

Я кивнул, чувствуя, как где-то под рёбрами начинает формироваться холодный, колючий комок.

— Статья восемнадцатая, — продолжил Хаген, перевернув страницу. — «Исключения из запрета, установленного Статьёй семнадцатой, допускаются в нижеследующих случаях: Первое — добровольное разжалование благородного лица, сопряжённое с отказом от титула, всех привилегий состояния дворянского и исключением из Имперского реестра; либо Второе — основание благородным лицом нового дворянского рода, с предоставлением сему новому роду прав состояния, равных прочим, и последующее возведение супруга либо супруги в дворянское достоинство через включение оного лица в новый род в качестве сооснователя». И всё, мой мальчик. Третьего, как любили говаривать наши предки, не дано.

В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитывали секунды с методичностью опытного палача на рассвете, и я вдруг понял, что Хаген смотрит на меня не с сочувствием — с профессиональным интересом, как смотрит хирург на сложный, почти безнадёжный случай, который тем не менее бросает вызов его мастерству.

— Разжалование отпадает, — сказал я вслух, и от звука собственного голоса стало немного легче — будто констатировал очевидное и тем самым лишил его силы. — Если я теряю титул и привилегии, род Канцлеров остаётся без меня. И как активу тайной канцелярии, фон Бок немедленно найдёт способ напомнить, что контракт есть контракт и заберёт меня к себе. К тому же, Лиза в таком случае всё равно останется простолюдинкой, только теперь ещё и привязанной к нищему безродному мужу. Это путь в никуда.

— Браво, — Хаген чуть склонил голову, — ты мыслишь как юрист, а не как влюблённый дурак, это уже половина успеха. Остаётся второй вариант.

— Основание нового рода.

— Именно!

Я встал и прошёлся по комнате, обогнув стопку судебных протоколов, высившуюся у стены, собранную словно башня из пыльных кирпичей. Новый род. Это звучало почти как насмешка — я, человек, который всего пару месяцев назад не мог выбить у собственного кузена за стеклом даже на уровне «здороваться не плюя на пол», теперь должен создать отдельную династию, с собственным гербом, реестром и правами.

— Условия? — спросил я, останавливаясь у окна.

За стеклом клубился серый, промозглый туман — осень вступила в права и теперь неспешно пережёвывала последние тёплые дни, как корова жвачку.

— Три условия, — Хаген загнул палец. — Первое: экономическая состоятельность. Ты должен внести в Имперскую казну залог, подтверждающий, что новый род не станет бременем для государства и не будет клянчить подачки. Сумма зависит от ранга — для баронского рода это примерно двадцать тысяч золотых, внесённых единовременно и подтверждённых гномьим банком. У тебя, насколько я понимаю, есть три мануфактуры, доля в рудниках и контракт с Воронцовыми. Двадцать тысяч ты соберёшь, если продашь что-то из активов и чуть ужмёшься в расходах на год-другой.

— Уже легче, — пробормотал я, хотя лёгкого было мало: двадцать тысяч — это почти вся ликвидность, которую я накопил за эти месяцы, и расставаться с ней вот так, одним махом, было... скажем так, непривычно для человека, который привык считать каждую серебрушку.

— Второе, — Хаген загнул следующий палец. — Рекомендация. Три действующих главы аристократических родов должны письменно подтвердить, что ты — лицо благонадёжное, честь аристократии порочить не намерен, а посему они, так уж и быть, согласны принять тебя в свой узкий круг избранных. Без этого — никак.

— Канцлеры дадут рекомендацию, — я пожал плечами. — Дядя подпишет не глядя, особенно после всего, что случилось.

— Канцлеры — одна, — Хаген покачал головой, и в его глазах мелькнула тень. — Тебе нужны две другие. Не связанные с твоим родом кровными узами или вассальными обязательствами. Независимые. А теперь подумай, Эмиль: кто из аристократов даст рекомендацию выскочке-счетоводу, который публично уничтожил род Демидовых? Даже если они Демидовых терпеть не могли — ты показал пример, что один человек с магией контрактов может обрушить целую династию, укоренённую в имперской экономике как сорняк в огороде. Они будут бояться тебя. А страх — плохой фундамент для дружбы.

Я смотрел в окно на серый туман и считал про себя до десяти, чтобы не выругаться вслух. На счёте «семь» Кси в голове понимающе хмыкнул и заметил:

— Старик дело говорит. Аристократы — стая шакалов, они чуют страх и чужую слабость, но ещё сильнее они ненавидят тех, кто ломает правила игры, которым они поклонялись веками. Ты для них — аномалия. Ходячее исключение из законов магии и социума. С какой стати им подписывать тебе рекомендацию?

— Есть ещё третье условие, — напомнил я вслух, оборачиваясь к Хагену.

— Да, — тот вздохнул, и я вдруг увидел, что ему неуютно — по-настоящему неуютно, как бывает с человеком, который вынужден сообщить плохую новость и знает, что она ударит по собеседнику. — Третье условие — это три заслуги перед Империей. Не просто заслуги, Эмиль. Признанные лично Императором. Или, как вариант, колоссальное пожертвование в казну, размером примерно с бюджет небольшого графства плюс одна весомая заслуга. Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю, — медленно произнёс я, и комок под рёбрами стал ледяным.