— Я никогда не любил тебя, я просто привык к твоему присутствию. Ты была рядом, потому что никого другого не было. Ты была достаточно тихой, чтобы не мешать, и достаточно удобной, чтобы терпеть. Ты не дала мне ни смысла, ни продолжения. Ни одного ребёнка, ни одной идеи, ни одной формулы, которую я бы не смог вывести сам.

Я смотрю на неё, как смотрят на замкнутую систему, у которой всё ещё есть температура, но уже нет энергии.

— Любви моей тебе никогда не заполучить.

Она всхлипывает. Сначала тихо, почти как хрип, потом чуть громче, но без крика. Закрывает лицо ладонями, разворачивается и уходит в ванную. Дверь не хлопает. Просто исчезает, будто всё это была статистическая погрешность, которая наконец обнулилась.

Я, право, животных люблю — люблю не из жалости даже, нет, а как бы с детства, с какой-то невыразимой нежностью, почти суеверной, как будто в них, в этих зверушках без языка, заключено что-то доисторическое, доразумное, доцифровое. Я бы и не тронул их, ни за что, и в мыслях бы не допустил, если бы…Если бы всё не стало иначе. Понимаете ли, когда твой ум — а он у меня, уж простите за нескромность, развит, хотя я и сам себя в гении не записываю, да и брезгую этим — когда он оказывается поглощён не просто мыслью, но великой мыслью, абсолютной, беспощадной, как сама гравитация… тогда всё иное уходит, ускользает, тает. Принципы? Эти ваши нравственные «установки»? Оставьте, это смешно. Они улетучиваются, как пар над чайником в пустой кухне, и ты остаёшься один на один — с теоремой. Ведь, в сущности, что есть мораль, как не устаревшая надстройка над незавершённой формулой? А если формулу завершить, а если всерьёз её довести до конца, если рассчитать? Что тогда? Вот так я и оказался перед необходимостью… действия. Нет, не жестокости, ни в коем случае — я, повторюсь, животных люблю. Но любовь, видите ли, — чувство, а числа — истина. А разве истина должна уступать чувству?

Я нашёл её — собаку — поздно вечером, возле полуразрушенной трансформаторной будки, где всегда воняло сыростью и старым током. Она не лаяла, только смотрела, осторожно, но без страха, с каким-то ожиданием, будто знала, зачем пришёл. Такая вся облезлая, худая, но в глазах — глаза были как у человека, только честнее.

Я подкормил — хлеб, колбаса, что было. Она поела молча, почти как человек. Потом я отвёл её в наш старый сарай. Сарай тот пустовал уже давно. Раньше там свиньи были, три, а может, четыре, я не считал. Мария любила с ними возиться, я же всегда сторонился — не из брезгливости, а потому что чувствовал: не моё. И вот теперь, когда свиней не стало, а формулы начали прорастать в уме, как опухоль, я подумал: если уже променял живых существ на денежные цифры, то, может, и сарай теперь — не для жизни, а для опыта. Поставил собаку в угол, надел намордник — мало ли, дикая, укусит. Она не сопротивлялась, даже наоборот — замерла, как бы… сдалась.

Я взял обычный кухонный нож не для того, чтобы причинить вред, а исключительно ради проверки. Мне не нужны были доказательства в привычном смысле этого слова. Я хотел зафиксировать факт, сопоставить его с гипотезой, исключить случайность. Если в нас действительно нет цифр — это должно быть очевидно. Если они есть — тем более.

Собака не сопротивлялась до первого прикосновения. Я сделал надрез — малый, контролируемый, в соответствии с представлениями о минимально инвазивном доступе. Практическая анатомия. Красная жидкость выступила мгновенно. Поверхностная капиллярная сеть, как и описано.

Собака начала дёргаться, естественная реакция на повреждение ткани. Пыталась вывернуться, ударить лапами, но я зафиксировал её тело, как фиксируют экспериментальный объект. Я не чувствовал ничего, кроме необходимости продолжать, в этот момент эмоции отключаются. Это не жестокость, это исследовательский режим. Никаких знаков. Ни одного. Я ожидал, возможно, структур — каких-то повторяющихся элементов, алгебраических симметрий, абстрактных последовательностей, но находил только биологию. Мясо, сосуды, соединительная ткань. Всё соответствовало стандарту.

Я увеличил область доступа. Нож шёл туго, сухожилия мешали, но я старался не повредить важные внутренние элементы. Вскрыл. Сердце. Печень. Желудок. Внутренности, размещённые согласно описаниям в учебниках. Абсолютно всё — без малейших отклонений. Кода не было, ни структурных форм, ни числовых выражений, ни одного математического следа.

Я просидел рядом с телом некоторое время. Пытался переосмыслить. Отрицание гипотезы не равно провалу. Может быть, это касается только собак. Может быть, цифры — привилегия сознания. Или — паразит на нём.

Я открыл блокнот. Сделал запись. Она была грубой, но отображала ход мысли:

Если X = жизнь, а Y = её анатомическая реализация,

то X ≠ f(число), а X = f(неизвестного).

А потому: если ∂X/∂Y → 0, то человек — не функция биологии, а ошибка математики.

Когда я убрал блокнот, машинально, не закрывая, просто сдвинул в сторону, взгляд упал на тело. Не просто упал — как будто меня что-то повернуло к нему, заставило, будто кто-то сказал: смотри, смотри на это до конца. Возникло чисто физическое отвращение. Не от крови, не от мяса — это уже не имело значения — а от самого факта, что я всерьёз мог предполагать, будто в собаке будут цифры. Даже не просто предполагать — что я готов был ставить на это эксперимент. Смешно. Абсурдно. Почти обидно. И в тот же момент пришла мысль, из банальных: ведь есть же люди, которые верят, будто животные попадают в рай. Это вообще-то звучит как неудачный афоризм для дешёвого панихидного буклета. Но если так — если вы действительно отвергаете тьму, если вы утверждаете, что есть «после», даже для собаки, — то пусть будет так. Пусть покоится в раю. Я же только сократил ей страдания. Она всё равно умирала — медленно, голодно, изо дня в день. Я просто убрал лишние сутки. И, между прочим, сделал это ради знания. А тот, кто сделал бы это позже, — сделал бы ради жестокости.

В этом тоже, знаете, есть разница.

Я встал. Тело отозвалось вялостью, но я не почувствовал усталости. Не было ни страха, ни стыда, только странное ощущение незавершённости, как будто я не дошёл до конца, остановился на полуслове. И тогда я решил — нужно проверить на себе. Я взял тот же нож. Всё так же, как с собакой. Вонзил его себе в бедро — в левую ляжку, чуть выше колена, под углом примерно в сорок пять градусов, чтобы прошёл не слишком глубоко, но достаточно для сопоставления. Острая, короткая боль. Реакция сосудов. Кровь начала сочиться сквозь ткань штанов, темнея в хаотичных пятнах, как медленная термальная съёмка. Цвет — тот же. Температура — стандартная. Вязкость — в пределах нормы. Ни одного символа, ни одной формулы, ни структуры.

Но.

Если мы допускаем, что информация может быть представлена биологически, то кровь — это данные. Кровь — это цифры, просто в виде белков, в виде молекул, в виде водородных связей. Цифры — не обязательно должны быть написаны. Их можно кодировать. Значит, даже если я их не вижу — они есть. Вот же она — разница между тем, кто верит глазам, и тем, кто знает.

Я(t) = ∑ [n=1 до ∞] aₙ × sin(nπt/L)

где:

Я(t) — состояние сознания во времени,

aₙ — амплитуда воспоминаний и импульсов,

L — длина жизни

⇒ если сумма обрывается, «Я» исчезает.

Я чувствовал, как кровь просачивается дальше, по внутренней стороне бедра. Боль стала тупой. Давящей. Я зажал рану ладонью, из привычки — контролировать систему, не терять управление. Это уже не был эксперимент. Это было подтверждение. Я не увидел цифр — но знал, что они были. Просто не в доступной форме, просто как уравнение, не выведенное до конца.

Я вообще считаю, что всё самое интересное в этой вселенной — либо в космосе, либо после смерти. На Земле — ничего. Только повторение. Только циклы, построенные не на логике, а на страхе, что будет хуже. Люди живут не потому, что хотят, а потому что боятся перестать. Меня это не интересует. Жизнь на планете Земля — не интересует. Она слишком примитивна, чтобы быть заслуживающей внимания, и слишком хаотична, чтобы быть красиво бессмысленной. Каково это — просыпаться каждое утро и знать, что ты ни зачем? Вдыхать воздух, проглатывать пищу, смотреть на других людей — и при этом понимать, что ты не результат, а процесс? Что ты не ведёшь к чему-то, а просто двигаешься по инерции?

Мы ведь, люди, даже не оригинальны. Мы состоим — буквально — из пепла. Из остатков первичного нуклеосинтеза, из углерода, азота, кислорода и железа, синтезированных в сердце звезды, которая взорвалась миллиарды лет назад и, кстати, тоже исчезла. Мы — вторичная материя. Отходы большой реакции. Мир строился не ради нас, а через нас — случайно, как побочный продукт. Мы — пыль, склеенная наспех в биохимические схемы, которые почему-то решили считать себя «я». И это? Это должно быть смыслом? Нет. Я хочу туда, где информация заканчивается, где распад переходит в безмолвие, где больше не надо объяснять, почему ты жив. Я хочу в космос — и дальше. Я хочу туда, где всё уже случилось, и остаётся только войти в него.

Я мечтал. Всю свою прожитую жизнь я мечтал, чтобы на нашу планету обрушился метеорит, как это уже случалось 66 миллионов лет назад, когда исчезли динозавры. Чтобы повторилось. Чтобы всё стёрлось. Чтобы человечество исчезло не по вине войны, не по воле богов, а по чистой физике. Чтобы остались только бактерии, что не делают выборов, не заводят банковских счетов, не сжигают леса ради туманных идей. Мне хотелось, чтобы нас больше не было. Чтобы нас — так называемых «умных существ» — больше не существовало. Мы не понимаем даже своей собственной планеты, но зачем-то ломимся в космос, как будто там нас кто-то ждёт, как будто пустота — это свобода, а не отражение собственной глупости.

Я вел много разговоров с разными людьми. Разных вер, разной морали. Но итог всегда один: каждый из них может делать зло, а потом — вечером, в спальне — тихо шептать молитву несуществующему, извиняться перед тем, кого никто не видел. Вместо того чтобы молиться звёздам, чёрным дырам, излучению, уравнениям, тому, что действительно есть.

Вы думаете, я безумен? Нет. Я читал Библию. Я знаю строки из Екклесиаста: «всё — суета, и ловля ветра». И да, я согласен — вся жизнь человека, его труды, его мысли — это пар. Но вместо того, чтобы от этого оттолкнуться и уйти в познание, вы цепляетесь за мораль, за страх, за схемы.

Я читал Коран. Там сказано: «Аллах сотворил всё — чтобы испытать вас». Но, если это испытание, то почему правила игры такие расплывчатые? Почему даже святые ошибаются, и каждая вера считает другую ложью?

Нет. Я не верю в наказующего отца на небе. Я верю в молчащий вакуум. В плотность вещества. В неумолимость гравитации. И если кому-то и стоит кланяться, то не вымышленному Творцу, а Эребе — чёрной дыре, которая всё равно когда-нибудь проглотит нас всех.