***

Что такое цифры? Зачем они существуют? И кто, в сущности, решился впустить их в наш мир, как вирус, как метафизическое заражение? Они повсюду — в пульсе сердца, в расстоянии между двумя молчащими прохожими, в угле падения света на исписанный стол, в длине взгляда, обращённого в прошлое. И самое страшное — мы этого больше не замечаем. Мы живём внутри чисел, как внутри тюрьмы, стены которой невидимы, но непреодолимы.

Знаете ли вы, что существует число Грэма, столь неприлично огромное, что само по себе оно, быть может, и не существует вовсе, ибо не умещается в физической Вселенной — нет, ни в мозге, ни в бумаге, ни в языке — только в абстракции, только в предельном безумии ума, решившего измерить то, что не поддаётся измерению?

А знаете ли вы, что 0,999… = 1? Да, бесконечность в плотной маске равенства. Вот и вся арифметика — игра зеркал, где бесконечное приближение внезапно становится тождеством. Ни единого скачка, ни одного момента — и ты уже другой. Или тот же. Что, впрочем, одно и то же.

Но — всё это, быть может, и не имеет значения. Мы всё равно все умрём. Даже цифры — и те умрут, если умрёт ум, способный их различить. И уж точно математика, каким бы холодным божеством она ни казалась, — не спасёт нас.

Я поднимаю голову и смотрю на звёздное небо, холодное, слепое, будто бы оно никогда и не глядело в ответ, а только терпело нас, как терпит дом старый сквозняк, и мне внезапно чудится, что если бы я мог добраться до этой самой чёрной дыры, до абсолютной плотности небытия, до той воронки, в которой исчезает не только материя, но и логика, и причинность, и память, и даже идея числа, — я бы шагнул туда без всякой оглядки, без сожаления, без завещания, чтобы меня растянуло, чтобы вытянуло мои мысли, мои цифры, мои детские обиды, мои неудачные вычисления и недописанные уравнения, мои нули, мои бесконечности, всё то, что я вёл в голове, как бухгалтер мёртвого Бога, и чтобы в один момент, в одну ничтожную точку, всё это стало ничем, абсолютно ничем, и я бы не просто умер — я бы был отменён, вычеркнут, изъят из уравнения, стёрт с доски, которой даже нет, ведь, может быть, никакой доски и не было, и никакой математической системы, и никакой необходимости считать шаги, минуты, поцелуи, ошибки, удары сердца, может быть, всё это только иллюзия, а цифры — это не язык Вселенной, как уверяют нас эти надменные учёные со своими формулами, а скорее суд над ней, приговор, казнь, бесконечная пытка через структуру, через упорядоченность, через то, что нельзя обмануть, потому что это — правда, безжалостная, как нож, в отличие от слов, которые можно исковеркать, обернуть, залить слезами, и я бы хотел, честно, чтобы была хоть одна формула, хоть одна теорема, которая бы объяснила — почему я, зачем я, сколько во мне лишних чисел, сколько пустых знаков, сколько раз я сам делил себя на ноль, и почему я всё ещё существую, если давно уже всё вычислено, и известно, и решено, ведь кто-то ведь, наверное, решил — наверху, или внизу, или сбоку — что я должен быть именно этим: уставшим человеком, смотрящим в небо и мечтающим о гравитационном распаде как о единственном утешении.

Я захожу в дом, и, как всегда, первым делом замечаю эти жалкие остатки моих прежних усилий — клочки, листы, свёрнутые, мятые, раскиданные по полу, как будто сам космос, с которым я тщетно пытался говорить, выблевал мне в лицо мои собственные мысли, отторг, отверг, и всё это — да, всё это о нём, о безмолвном, бесконечном, чудовищно равнодушном космосе, о чёрных дырах, о расширении, о парадоксах и сингулярностях, о пустоте, в которой, возможно, и прячется ответ, и всё это я писал, писал с болью, с дрожью, с тоской, потому что знал — всё, что я делаю, всё, к чему прикасаюсь, всё, чем живу, — обращено к неизвестности, к той самой, что никогда не заговорит, но именно в этом и заключён весь мой смысл, моя суть, моё уродливое, изношенное, горящее существование, потому что без этой неизвестности я ничто, я только инструмент, пустая воронка, и всё, чего я хочу — да, я говорю это без ужаса, без жалоб, с полным разумением — всё, чего я хочу, это погибнуть, исчезнуть, прекратиться, но не во имя покоя, не из желания забыться, а потому что мне нужно знать, что там, мне нужно пройти туда, в самую глубину, в то, чего боятся, в то, о чём лгут, мне нужно умереть и узнать, чтобы потом, хоть как-нибудь, хоть через тень, через знак, через намёк — передать, рассказать, донести, потому что кто-то же должен это сделать, кто-то же обязан встать, пусть дрожащими ногами, пусть с последней искрой в глазах, и сказать это, как освобождение, как истину, от которой откажутся, отвернутся, осмеют, но всё равно услышат — кто-то же должен доказать людям, что не существует ни рая, ни ада, ни этих сахарных посмертных надежд, ни суда, ни весов, ни крылатых обещаний, ни всевышнего, молчащего на небе, — нет, ничего нет, кроме темноты, густой, как смола, и покоя, такого покоя, который не дар, не награда, не утешение, а просто конец, как точка, поставленная рукой, уставшей писать, когда все слова исчерпаны, и всё, что остаётся — молчание, вечное, нечеловеческое, и, быть может, в этом молчании больше смысла, чем во всех святых книгах мира.

И всё это, вся эта страсть, вся эта сухая, безжалостная одержимость, всё это, в конце концов, вылилось не в веру, не в откровение, не в слёзы — а в работу, в подлую, медленную, скрупулёзную работу, где я, в составе комиссии, в числе таких же больных разумом как и я — профессоров, военных, инженеров, — готовил то, что официально называлось «Программа наблюдения за гравитационными аномалиями», а неофициально, если бы кто-то осмелился говорить правду, — попыткой добраться до горизонта событий, до самой чёрной дыры, до границы реальности, и всё это звучало как фантастика, но именно это и было самым реальным в моей жизни, потому что пока остальные прятались за теориями, за симуляциями, за моделями, я вызвался первым, я сказал — пошлите меня, потому что я не боюсь не вернуться, я не боюсь исчезнуть, я даже не боюсь не узнать, я боюсь одного — остаться здесь и до конца своих дней думать, что был шанс, и я его не взял, потому что, в сущности, я был готов к этому с самого начала, ведь вся моя жизнь была медленным отсчётом к этой точке, к старту, к отрыву от Земли, к погружению в бесконечность. И разве не логично, что тот, кто с детства считал числами не только часы, но и людей, и сны, и одиночество, в итоге окажется тем, кто добровольно ступит в область, где даже числа сдаются, ломаются, превращаются в бессмысленные гулы формул, и я не герой, я не первооткрыватель, я — свидетель, я просто хочу посмотреть в лицо тому, о чём молчат все религии, все академии, все сны, и если оно окажется пустым — я скажу, да, именно этого я и ждал, именно этого я и искал, не света, не истины, а пустоты, подтверждённой до последнего атома.

Я сижу с ними за одним столом, в этом белом помещении без окон, где всё вроде бы стерильно, строго, научно, логично, где каждый из них держит перед собой планшет или лист, как щит от неизвестности, и они говорят, говорят без пауз, без сомнений, один уверяет, что траектория стабилизирована, другой ссылается на новые данные о временном расширении, третий повторяет, как мантру, что вероятность сбоя минимальна, и всё это — как хор людей, которые читают инструкцию перед входом в преисподнюю, с надеждой, что если соблюдать порядок, если поставить все подписи, если всё выверить по параметрам, то можно будет обмануть бездну, пройти мимо неё, не глядя в глаза. Но я сижу среди них и думаю, что не существует таких чисел, которые бы могли превзойти страх, не существует такой формулы, которая защитила бы от тьмы, если ты в неё действительно вошёл, и я смотрю на них и вижу, что никто из них не был там, где я был, даже мысленно, они всё ещё говорят о массаже сердца, даже когда сердце давно сожжено, они надеются вернуть то, что уже никогда не принадлежит им, они не понимают, что мы не летим к чёрной дыре, — мы уже внутри неё, с того самого момента, как решили, что человек может коснуться предела, остаться собой и вернуться назад, и потому я молчу, киваю, подписываю, улыбаюсь, но всё это уже не имеет ко мне отношения.

Они снова заговорили, уже без споров, без эмоций, как будто всё стало ясно, как будто теперь это просто вопрос расчётов, топливных таблиц, допусков, гравитационных координат, и Кайданов мой единственный друг, если его можно так называть, сказал, что траектория будет построена с опорой на внешнюю орбиту, по касательной к горизонтальному вектору, корабль не пойдёт вглубь, мы не спустимся ближе, чем позволяет синтетическая гравитационная дуга — так он это назвал, хотя мы оба знали, что никакой дуги не существует, есть только притяжение и страх, всё остальное — только формулировки. И я слушал, как они рисуют линии на экране, жёлтые, белые, пересекающиеся, как будто смерть можно загнать в схему, и корабль действительно выйдет на безопасное расстояние, на орбиту, которую мы называем гравитационным краем «Эреба», точка, где нас ещё не затянет, но уже чувствуем ветер изнутри чёрной дыры, будто что-то тянет, зовёт, выдыхает в нашу сторону пустоту, и в этой точке — да, именно там — будет открыта шлюзовая система, и спущен доброволец, то есть я, в капсуле, которую спроектировали как однократную, не потому что не могли сделать иначе, а потому что никто даже не притворялся, будто возвращение возможно. В этой капсуле будет всё: датчики, система телеметрии, квантовые считыватели, измерители времени, плотности, поле, камеры, всё, что можно поставить, чтобы ухватить хоть каплю реальности, хоть намёк, но связь будет односторонняя, как молитва, я могу передавать, но они не могут отвечать, и я подумал — а разве не так мы живём, всю жизнь, мы говорим, шлём сигналы, а в ответ — только космос, только ничто, и всё это, эта капсула, этот полёт, этот якобы эксперимент — это просто способ сделать признание громче, потому что по-настоящему никого из нас не интересуют данные, мы хотим доказательства, не для науки, а для себя, что небытие действительно существует, что смерть — это не переход, не ступень, не врата, а просто граница, которую можно пересечь и ничего не найти, и я, наверное, именно поэтому согласился, не из мужества, а из честности, потому что если уж я всю жизнь говорил, что там ничего, то обязан хотя бы раз подойти к самому краю и не отвернуться. И если я исчезну — значит, был прав, а если останусь — значит, ошибался, и тогда будет даже страшнее.

Перед глазами снова цифры, не числа, а именно цифры, голые, отвратительно аккуратные, как будто кто-то вырезал их из пластика и разложил прямо в воздухе. Я иду по этой серой русской улице, где пахнет железом, мокрым бетоном, старым хлебом из магазина, и каждый лист, что срывается с дерева, разлетается в фракталах, повторяя свою форму в умирании, и я смотрю на грязное стекло остановки — а вижу волновую функцию, вижу, как отпечатки пальцев на стекле собираются в логарифмические спирали, как мусор на асфальте выстраивается по линии Фибоначчи, как корни дерева в трещине цемента повторяют уравнение Бесселя. И в какой-то момент я понимаю, что улицы больше нет, людей нет, фонарей нет, нет асфальта, нет неба, нет моего дыхания, есть только формулы, формулы, закрученные в волны, гравитационные, квантовые, биологические, все слиты в одно. И я иду по ней, по формуле, как будто сам — её часть, и я вдруг думаю, не состою ли я тоже из цифр, не записан ли я кем-то, не свёрнута ли моя плоть в данные, и если я порежу ногу, высыпятся ли из неё не кровь и ткань, а коды, нули, единицы, иррациональные числа, которые невозможно точно выразить словами. Может быть, именно в нас, в людях и содержится та самая чёрная дыра, о которой мы говорим, не снаружи, а внутри, не в небе, а в сердце, потому что если плотность информации внутри сознания превышает некий предел, то там тоже может случиться коллапс, коллапс смысла, как у чёрной дыры коллапс пространства. И может быть, именно поэтому мы не понимаем себя, потому что у нас внутри уже образовался горизонт событий, и всё, что попадает внутрь — уже не возвращается, и, может быть, всё это — наш страх, наша боль, наши желания, наши мысли, — они все просто засасываются в невидимую воронку, которая внутри. И если это так, если человек — это носитель чёрной дыры, то, может быть, нам вовсе не нужно лететь в космос, чтобы узнать больше о Вселенной, может быть, достаточно было бы один раз честно заглянуть в себя, если бы, конечно, у нас хватило смелости не ослепнуть.

Я захожу в дом, она уже ждёт, стоит в проёме между кухней и коридором, красный платок на голове, в котором она всегда ходит по дому, как будто без него она не она. И я чувствую, что всё в ней, в её позе, в том, как она держит руки, как дышит, как молчит — всё это заранее знает, что я скажу.

— Артемий, всё в порядке?

Я смотрю на неё и вижу проблему, не в смысле конфликт, не в смысле ссоры, а именно проблему, как ошибку в уравнении, как посторонний шум. Она мешает, мешает цифрам, мешает расчётам, мешает той точности, в которой я наконец начал находить покой.

— Я полечу добровольцем в космос, на исследование чёрной дыры. На собственной шкуре.

Она дёргается, делает шаг, как будто не верит, как будто ещё не до конца услышала. Хватается за край блузки, поправляет платок, этот платок, он сползает у неё всегда, она поправляет его снова и снова, как будто в этом есть какая-то последняя граница между тем, что она чувствует, и тем, чего боится.

— Ты что такое говоришь? Ты хочешь меня оставить?

Я молчу, не потому что не знаю, что сказать, а потому что всё внимание уходит в чашку с чаем. Стоит на краю стола, недопитый, чёрный, как бездна, горячий, от него ещё идёт пар, лёгкий, почти невидимый, и именно этот пар напоминает мне об энтропии. О рассеивании, о том, что в любой системе с течением времени энергия не исчезает, но становится менее доступной, как тепло из этой чашки, оно уходит в комнату, в воздух, в стены, в никуда, и уже не может быть возвращено, уже не может быть собрано обратно.

Я беру ложку, медленно, по кругу, и струя начинает закручиваться, появляется воронка, жидкость втягивается внутрь. И на секунду мне кажется, что я смотрю не на чай, а на модель пространства, на вращение материи вблизи горизонта событий, на то, как исчезает свет.

И я снова думаю — может быть, в нас происходит то же самое, может быть, чёрная дыра не там, не где-то за миллиардами километров, а прямо здесь, под кожей, в плоти, в сознании, и мы не замечаем, как втягиваем в себя людей, воспоминания, тепло, веру, втягиваем и не отдаём, потому что плотность внутри уже превышает всё допустимое, и если бы кто-то сейчас попытался дотянуться до меня, я бы, наверное, просто молча втянул в себя его руку, его слова, его любовь, и ничего бы уже не вышло обратно.

Я кладу ложку на блюдце, и смотрю на Марию.

— Мне нечего терять на Земле.

Она почти не моргает, только веки чуть вздрагивают.

— А как же я, Артемий? Ты меня больше не любишь?

Голос у неё не дрожит, но я знаю — это просто защитная реакция, она проговаривает шаблон, как будто алгоритм отношений ещё пытается функционировать, хотя программа уже давно не запускается. Она снимает свой красный платок, аккуратно, будто последний раз.