ПРОЛОГ

Ребёнок рисует красным

Обои ещё помнят конец девяностых. Они не меняли их с тех пор, как въехали.

Советский розарий — миллионы бледно-розовых бутонов на миллиметр бумаги, каждый бутон с жёлтой сердцевиной, которая когда-то была охрой, но стала цветом

старой мочи. Люстра качается, даже когда никто не трогает. Вентиляция на кухне

забита жиром четырнадцать лет, и теперь каждый раз, когда сосед сверху жарит

котлеты, жир вытекает по стене их спальни тонкой, почти декоративной струйкой.

Мать называет это «дом с характером». Отец называет это «сгоревшим билетом в один

конец».

Сейчас три часа ночи, среда, конец октября. На улице — первый снег, который не

лежит, а тает на асфальте в ту же секунду, как касается. Запах мокрого асфальта и

остывающих труб. Внутри — запах перегретого воска (мать зажгла свечу перед

иконой, но икона упала лицом вниз, и воск капает на Христа), детской мочи (ребёнок

обмочил кровать, потому что боится), и ещё один запах — сладковатый, чуть

гнилостный, который нельзя описать, если ты его не нюхал. Запах присутствия. Того, кто уже здесь, хотя дверь заперта изнутри.

Ребёнок сидит на полу, скрестив ноги. Ему шесть лет, он носит пижаму с динозаврами, и один динозавр оторван, потому что мальчик вырвал его в прошлую пятницу, когда

увидел, как умирает воробей. Воробей ударился в окно — чистое, без занавесок — и

упал в сугроб. Мальчик вышел, взял его в ладони, и воробей дышал. Потом перестал.

Запах смерти похож на запах перезрелой сливы, если её раздавить. Мальчик запомнил.

Он запоминает всё через ноздри. Учительница в школе говорит — «сенсорная память».

Мать говорит — «порча». Отец говорит — «вырос бы мясником».

Сейчас он рисует. Фломастеры — «китайские, ядовитые, но дешёвые» — лежат

россыпью вокруг него. Он взял красный. Не тот красный, которым рисуют солнце или

яблоки. Это красный, похожий на засохшую кровь, если смотреть на неё при лампе

накаливания. Он рисует на обоях. Прямо на розовые бутоны. Рисует длинные линии, которые пересекаются. Не дерево. Не дом. Не человека.

— Что ты делаешь? — голос матери срывается на шёпот. Она стоит в дверях, босая, в

ночной рубашке, которая когда-то была белой, а стала серой от тысячи стирок. В руках

— свеча. Та самая, упавшая. Огарок плавится, и воск течёт по её пальцам, но она не

чувствует боли. Потому что боится сильнее, чем может обжечься.

Мальчик не поднимает головы.

— Рисую Его, — говорит он. Голос ровный, как у взрослого. Как у того, кто уже всё

решил.

— Кого?

— Который приходит, когда ты спишь.

Мать хочет перекреститься, но не может. У неё трясутся руки. Свеча падает на пол, и

воск застывает кляксой на линолеуме, который помнит Чернобыль. Они жили в Киеве

тогда. Уехали в этот город — маленький, забытый Богом и министерством жилищно-коммунального хозяйства — в 2000-м, уже после всей этой чернобыльской суеты. Отец

сказал: «Здесь радиации нет. Здесь вообще ничего нет». Он был прав и не прав

одновременно.

— Прекрати, — говорит мать. — Прекрати сейчас же. Мы позовём батюшку.

— Он уже приходил, — мальчик наконец поднимает голову. У него глаза цвета

осенней грязи — серо-коричневые с зеленцой. Но сейчас в них нет ничего. Не пустота.

Пустота — это когда ничего нет. Здесь есть что-то. Что-то, что смотрит изнутри и не

моргает. — Ты не помнишь? Батюшка сидел на том стуле, — мальчик кивает на

продавленное кресло у окна, — и молился. А потом заплакал. Сказал, что здесь не бес.

Сказал, что здесь хуже. Ушёл и не вернулся.

Мать падает на колени. Линолеум холодный. Она чувствует, как холод поднимается от

костей к позвоночнику, к голове, к мысли, которая не хочет формироваться.

— Что хуже?

Мальчик улыбается. Улыбка у него редкая — обычно он молчалив и серьёзен. И

сейчас, когда он улыбается, мать видит, что у него молочный зуб шатается. Скоро

выпадет. Она должна будет положить его под подушку. Но мысль о том, что она

засунет руку под подушку к этому мальчику — к этому чему-то в его оболочке —

заставляет её желудок сжаться в холодную сливу.

— Хуже — это когда не бес, — говорит мальчик. — Беса можно выгнать. А это — это

часть тебя. Оно не пришло. Оно было всегда. Просто ждало, пока ты станешь

достаточно одинокой, чтобы заметить.

Где-то в квартире включается вода. Отец. Он всегда просыпается в три часа ночи, идёт

в туалет, смывает, возвращается, утыкается в телефон. Он не слышит. Или делает вид, что не слышит. Отец работает в такси, и его мир разделён на «клиентов» и «идиотов».

Мальчик для него — «идиот, который перерастёт». Мать для него — «баба с

тараканами». Он любит их так, как таксист любит запах бензина — привычно, без

восторга, с лёгкой тошнотой.

— Я не одинока, — говорит мать, но голос её ломается. — У меня есть муж. У меня

есть ты.

— Папа уйдёт через полгода, — мальчик говорит это так же спокойно, как говорят о

погоде. — Он встретит женщину на трассе. Она будет продавать пирожки. Он решит, что это судьба. На самом деле это будет просто голод. Но он уйдёт. И ты останешься

одна. С этим.

Мальчик проводит рукой по обоям. Красные линии — они не размазываются.

Фломастер детский, водорастворимый, но когда мальчик коснулся, линии стали

твёрдыми, как короста. Они пахнут железом. Кровью.

— Что ты нарисовал? — шепчет мать.

— Дверь, — говорит мальчик. — Которую нельзя закрыть.

Она встаёт. Идёт к нему. Каждый шаг — как по песку. В комнате тихо — только

тикают часы на стене, «Слава» советская, с кукушкой, которая не кукует уже десять

лет, потому что кукушку сломали, когда мать была беременна и швырнула в неё

тарелкой. Тик-так. Тик-так. Время идёт, как вода по трубам — невидимо, но ощутимо.

— Сынок, — она садится на корточки напротив него, берёт его руки в свои. Его руки

маленькие, холодные, пахнут фломастером и чем-то сладким. Тем самым. Гнилостно-сладким. — Кто это тебе сказал? Про папу? Про меня?

Никто. Мальчик качает головой. Смотрит на дверь в коридор. Там темно. В темноте —

шевеление. Мать знает, что там нет ничего, потому что она только что вышла оттуда.

Но знание и чувство — разные вещи. Чувство говорит: там кто-то стоит. Невысокий.

Невидимый. Смотрит.

— Я сам знаю, — говорит мальчик. — Оно говорит мне.

— Кто — оно?

— То, что живёт в стенах. Не у нас. Во всех стенах. Оно ждёт, когда люди уснут, и

тогда входит в их сны и перекраивает, как хочет. Ты видела когда-нибудь сон, в

котором всё знакомое, но при этом неправильное? Стол стоит на том месте, но он

другой высоты. Лестница ведёт туда, но ступеней больше. Это Оно. Оно не любит, когда спят. Оно любит, когда боятся.

Мать сжимает его руки. Слишком сильно. Мальчик не морщится.

— Прекрати. Пожалуйста.

— Я не могу прекратить. Оно выбрало меня. — Мальчик смотрит ей прямо в глаза. —

Ты же знаешь. Ты всегда знала. Когда я родился, ты чувствовала запах. Врачи не

чувствовали, медсёстры нюхали и говорили: «просто ребёнок». А ты знала. Ты

положила меня на грудь, и от меня пахло не новорождённым — пахло стариком. Тем, кто умер, но не до конца. Ты хотела отдать меня. Отцу сказала. Он назвал тебя дурой.

Но ты помнишь.

Мать плачет. Слёзы текут по щекам, падают на пижаму мальчика, на динозавра с

оторванной головой. Динозавр впитывает соль, становится тёмным. Мальчик смотрит

на мокрое пятно, потом поднимает глаза.

— Не плачь. Я справлюсь. Просто… попрощайся со мной сейчас. Потому что завтра я

буду другим.

— Каким?

— Таким, который не будет тебя помнить.

Мать встаёт. Она не знает, что делать — звонить ли в скорую, полицию, церковь. Она

знает только одно: она боится этого мальчика. Не того, что он сделает. Того, что он

уже есть.

Она выходит в коридор. Там темно, но она нащупывает выключатель. Щелчок. Света

нет. Лампочка перегорела неделю назад, а отец всё забывает купить. Она идёт на

кухню. Достаёт нож. Не для того, чтобы резать. Для того, чтобы держать в руке

холодное, настоящее, металлическое, которое пахнет луком и чесноком — последним

ужином. Она садится на табуретку, сжимает нож и ждёт.

Через десять минут в дверях появляется отец. Он в трусах и майке, лохматый, сонный.

— Ты чего не спишь?

— Сын… — начинает она, но слова застревают. — Он рисует на обоях.

— Обои дерьмовые. Подожжём — и новые купим.

— Он говорит странное.

— Все дети говорят странное. У него шизофрения? Нет. Он просто умный. Слишком

умный для этого городишки. Отстань от него.

Отец разворачивается и идёт обратно. Он не смотрит в комнату мальчика. Не смотрит

в темноту коридора. Он проходит мимо. Он всегда будет проходить мимо.

Мать остаётся на кухне с ножом. Ждёт утра.

Утро приходит серое, с запахом мокрых листьев и дальнего дыма. Кто-то топит печь

по-чёрному — незаконно, но тепло. Зимой в этом городе всё незаконно, кроме холода.

Мальчик спит в своей комнате. Он свернулся калачиком, и розовые обои теперь

покрыты красным узором — дверью, которую нельзя закрыть. Мать стоит на пороге, смотрит, и ей кажется, что рисунок дышит. Не мальчик — рисунок. Линии

пульсируют, как вены на шее человека, которому снится кошмар.

Она звонит батюшке. Тот не берёт трубку. Она звонит в церковь — ответил дьякон, сказал, что отец Александр уехал в епархию и вернётся через неделю. Неделя. Мальчик

сказал «завтра».

Она кладёт трубку. Идёт к мальчику. Садится на пол, рядом с ним. Он пахнет —

фломастером, сном, и тем сладким запахом, который она чувствовала при его

рождении. Запахом старика, который уже умер, но всё ещё здесь.

— Сынок, — шепчет она. — Мама никому тебя не даст.

Мальчик открывает глаза. Серо-коричневые, с зеленцой. Теперь в них нет того, что

смотрело ночью. Теперь в них просто пустота. Пустота, которая зовёт мать. Которая

знает её имя. Которая всё помнит.

— Мам, — говорит он обычным детским голосом, утренним, с кашей во рту, — а

почему у нас на обоях красное?

Она смотрит на стены. Красные линии — они всё ещё там. Но мальчик их не помнит.

И в этом — самое страшное. Не в том, что он рисовал. А в том, что он не помнит. Как

будто рисовал кто-то другой. Кто-то, кто занял его руки и ушёл на рассвете, оставив

подарок — дверь на стене. Которую теперь нельзя закрыть, потому что двери, нарисованные детьми, становятся реальными, если мать плакала над ними три часа

подряд.

Она плакала. Три часа. Сейчас шесть утра. Дверь открыта.

В комнате похолодало. Не сквозняк — другое. Холод, который идёт не с улицы, а

изнутри стены. Холод, который пахнет воском, мочой и созревшей сливой.

Мать встаёт. Берёт мальчика за руку. Выходит в коридор. Не оборачивается.

Через три дня отец уедет на заработки. Через полгода встретит женщину с пирожками.

Через год приедет забрать вещи. Он постучит в дверь, но никто не откроет. Соседка

скажет, что они уехали. Куда — неизвестно.

А стена в комнате мальчика так и останется красной. И те, кто потом заедет в эту

квартиру — молодая пара с ребёнком — будут жаловаться, что в детской постоянно

пахнет сладким, и ребёнок спит спокойно, но просыпается с криком в три часа ночи. И

рисует. Всегда рисует. Красным.

Вкус стекла — это вкус ответа, которым порезан язык.

Прошло двенадцать лет. Тот мальчик вырос. Или не вырос. Или вырос, но не так, как

все.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «АРЕНДА БЕСА»

Глава 1. Человек, который забыл, как пахнет страх

Ленинградская область, город Обводный — таких городов нет на карте, если смотреть

внимательно. Если смотреть невнимательно — они везде. Один микрорайон хрущёвок, два почтамта, три вечно закрытых магазина «Продукты» и четырнадцать ларьков с

шаурмой, в которой мясо — никогда не мясо. Города-призраки, где живы только те, кто не может уехать. Здесь пахнет зимой десять месяцев в году, и даже лето пахнет

зимой — сыростью, прелыми листьями, остывшим чаем на дне кружки.

Обводный канал — не канал вовсе, а сточная труба, которую когда-то назвали красиво.

По берегам — ржавые ограждения, на которых держатся связки забытых замков.

Влюблённые вешают их на счастье, а счастье скисает в воде цвета старого серебра.

Теперь замки никто не снимает. И никто не вешает новых. Потому что влюблённые

уехали, остались только те, кто забыл, как это — верить в металл.

Дом 17 по улице Школьной — пятиэтажка из серого силикатного кирпича, с

трещинами, которые год от года растут, как паутина. Если приложить ухо к стене в

подъезде, можно услышать, как дом дышит. Не скрип — дыхание. Медленное, хриплое, с одышкой. Дому пятьдесят семь лет. Он помнит похороны Ленина по

телевизору в квартире 12, помнит, как в квартире 33 вешалась женщина, и два дня

никто не заходил, потому что дверь заперли изнутри цепочкой — а цепочка была

тонкая, и женщина могла бы выйти, если бы передумала. Но не передумала. И теперь в

квартире 33 живёт студент-заочник, который жалуется на сквозняки и запах герани.

Герань — цветок мёртвых. Если герань цветёт слишком ярко, значит, кто-то ещё не

ушёл.

Пятый этаж. Квартира 17. На табличке — фамилия, выведенная от руки синей

шариковой ручкой. «Перельман». Буквы дрожат, как будто тот, кто писал, был пьян

или очень стар. Или и то, и другое.

Здесь живёт человек, который забыл, как пахнет страх.

Зовут его Леонид Захарович Перельман. Ему сорок три года, но выглядит он на все

шестьдесят — или на тридцать, зависит от освещения. Утром, когда солнце бьёт в окно

с востока, он выглядит молодым — острые скулы, тёмные волосы без седины, глаза

цвета переваренного кофе. Вечером, при лампе, он стареет на глазах — кожа сереет, губы бледнеют, и появляются морщины, которых утром не было. Как будто возраст —

это одежда, которую он надевает в зависимости от настроения.

Его профессии не существует в классификаторе. Ни в российском, ни в

международном. Он не психолог, хотя понимает людей лучше, чем они сами. Не

экзорцист, хотя изгоняет то, что называют бесами. Не криминалист, хотя его вызывают

на места преступлений, когда обычные методы не работают.

Он — арендатор.

Он снимает с людей проклятия. Но не так, как это показывают в фильмах. Никакой

святой воды, никаких молитв на латыни. Перельман садится напротив человека, закрывает глаза, дышит. И слушает. Не голос — запах.

Каждый страх имеет запах. Каждая травма — свой аромат, который застревает в

тканях тела, как осколок стекла. Обычные люди не чувствуют этого — их носы забиты

обыденностью, кофе, бензином, духами. Но Перельман чувствует. Он нюхает человека, и перед ним разворачивается карта его боли.

Страх высоты пахнет озоном — так пахнет воздух перед грозой, когда ещё нет молнии, но волосы уже встают дыбом. Страх темноты — грибами. Не шампиньонами, а теми, что растут в подвалах, бледными, с тонкими ножками, которые ломаются от одного

прикосновения. Страх потерять близкого — горячим молоком, прокисшим, с пенкой, которую никто не любит. Страх смерти — сладковато-гнилостным, как созревшая

слива, раздавленная в пальцах.

Этот последний запах Перельман ненавидит больше всего. Потому что он слишком

часто его чувствовал.

Он не помнит, когда потерял обоняние в первый раз. Или, может быть, он никогда его

не терял. Может быть, он родился с этим — с носом, который видит то, что скрыто.

Мать говорила ему в детстве: «Лёня, не нюхай людей, это неприлично». Он не слушал.

И однажды, когда ему было пять лет, он нюхнул воспитательницу в детском саду и