Глава 8. Заведующая

Степан Григорьевич всё-таки послушался. Не сразу — несколько дней, я знаю, он отмахивался от моих слов, убеждал себя, что это бабьи бредни, что у Лены всё в порядке, она бы пожаловалась. Но слово, однажды произнесённое вслух, уже не вынуть из человека. Оно сидит и точит. И в одно утро он не выдержал — повёл жену на обследование, под надуманным предлогом, чтобы не пугать.

У Лены нашли опухоль. На ранней, операбельной стадии — той самой, когда ещё всё можно. Ни одного симптома, ни единого намёка; через полгода было бы поздно, а сейчас — успели.

Он пришёл ко мне в ординаторскую сам, на следующий день после того, как получил результаты. Закрыл за собой дверь, постоял, не зная, с чего начать. Большой, грузный, всегда такой уверенный человек — а тут растерянный, как мальчишка.

— Мариночка, — сказал он наконец. — Скажите честно. Вы ведь знаете. Лена... она выкарабкается?

Я посмотрела на него. Тени на нём не было — на Лене тоже больше не было, я проверила ещё в дверях, как теперь проверяла всех. Опасность миновала, её сняли вовремя, моим словом снятую.

— Степан Григорьевич, всё будет хорошо, — сказала я, и это была не утешительная ложь, а то, что я видела. — Выполняйте всё, что скажет лечащий врач, и не накручивайте себя. Понадоблюсь — зовите, я всегда рядом.

Он смотрел на меня, и в глазах его стояли слёзы — у этого-то кремня.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты ведь её, считай, спасла. Не было же ни намёка, ни звоночка. Если бы не ты...

Он впервые сказал мне «ты». И впервые за всю мою жизнь чей-то страх передо мной обернулся вот этим — благодарностью, теплом, почти нежностью. Я не знала, куда деть руки. Меня хвалили за дело, меня благодарили за саму меня, за то, чем я была, а не вопреки тому, чем я была. Странное, забытое, почти невыносимое тепло.

И знаете, что было самое удивительное? В тот вечер бездна отступила. Не съёжилась в угол, как при сильном испуге, а именно мягко отошла, как отходит прилив, — и впервые за долгое время мне было не холодно. Я шла домой и думала: вот, оказывается, как. Оказывается, и мою странность можно любить. Нужно только, чтобы нашёлся хоть один человек, который вместо «колдунья» скажет «спасибо».

После этой истории что-то неуловимо переменилось в отделении. Не знаю, что подействовало больше — то ли Степан Григорьевич где-то обмолвился, как я угадала Ленину болезнь, и слух пополз уже не злой, а уважительный; то ли я сама стала чуть мягче, чуть теплее, оттаяв от его благодарности. Но люди начали смотреть на меня иначе. Боялись по-прежнему — этого было не отменить, — но к страху примешалось что-то новое. Что-то вроде надежды, что страшная сила может быть и на их стороне.

А кресло заведующего тем временем снова пустовало. Предыдущий не выдержал и трёх месяцев — уехал, сославшись на семейные обстоятельства, хотя все понимали, какие именно. Степан Григорьевич, измученный бесконечным выбором, придумал в тот раз новое: пусть, говорит, коллектив сам решит. Каждый пишет на бумажке фамилию того, кого считает достойным, и бросает в коробку. Чья фамилия выпадет чаще — тот и заведующий. Демократия, чтоб его.

Я была уверена, что меня даже не помянут. Кто в здравом уме напишет фамилию женщины, которую вся больница считает ведьмой?

Оказалось — напишут. Когда вскрыли коробку и пересчитали, моя фамилия лежала в ней чаще любой другой. Большинство. Я не верила своим ушам.

Только потом я поняла логику. Они выбрали меня не вопреки страху, а как раз из-за него. Рассудили по-своему: если уж рядом с этой женщиной случаются беды с теми, кто ей перечит, — так пусть лучше она будет начальством. Пусть её сила работает на отделение, а не против. Древнюю колдунью выгоднее иметь во главе стола, чем в углу. Холодная, конечно, логика, не от любви — но я к холодной логике привыкла, она была мне понятнее тепла.

— Уважаемые коллеги, — сказал Степан Григорьевич на собрании, когда объявляли итоги. — С сегодняшнего дня в нашем отделении новая глава. Заведующей выбрана Марина Анатольевна. Врач редкого таланта и редкой проницательности. Иногда мне кажется, что она и впрямь немного колдунья. — Он сделал паузу, обвёл взглядом притихших врачей и добавил, уже без улыбки: — Так пусть же её колдовство, если оно есть, отныне работает на благо наших больных. Желаю всем нам спокойной и плодотворной работы.

Должность давалась мне трудно. Бумаги, отчёты, графики, ответственность за чужие ошибки, разговоры с убитыми горем родителями — всё то, чего я не любила и не умела. Но, к моему изумлению, отделение приняло меня без бунта. За всё время, что я входила в роль, никто ни разу не пожаловался, не подставил, не устроил тихий саботаж, на какой горазды коллективы при нелюбимом начальнике. Все были терпеливы и понимающи сверх всякой меры. Степан Григорьевич помогал, коллеги покрывали мои промахи, медсёстры подсказывали, где что лежит. Будто весь отдел разом решил, что эту заведующую лучше беречь.

Я тогда наивно радовалась — думала, наконец-то меня приняли, наконец-то я стала своей. И лишь много позже поняла горькую правду: меня не полюбили. Меня боялись огорчить. Это разные вещи, хоть со стороны и похожие. Но в тот год я ещё не умела различать их так ясно, как научилась потом, и позволяла себе быть почти счастливой.

А счастье, как известно, бездна чует за версту. И всегда находит способ напомнить, кто в доме хозяин.

Впрочем, до этого было ещё далеко. Пока же в моей жизни наступило короткое затишье — то самое затишье, в котором однажды утром на пороге моего кабинета встанет человек, от которого будет веять спокойствием, силой и чем-то ещё, чему я долго не подберу названия. Человек, который посмотрит на меня и скажет то, чего мне не говорил никто и никогда.