Глава 3. Не у всех есть будущее

Был июнь, и пахло тополиным пухом и чьими-то дешёвыми духами. У школьного крыльца кучковались выпускники — нарядные, чужие, оглушённые внезапной свободой. Девочки в туфлях, к которым ещё не привыкли ноги, мальчики в пиджаках с чужого плеча. Все они через час разойдутся в свои жизни, и большинство из них я не увижу больше никогда. Я шла мимо них к двери, прижав к груди папку с аттестатом, и думала только о том, чтобы проскользнуть незамеченной.

— Марина! Эй, Марин, погоди!

Я застыла. За четыре года ко мне никто не обращался по имени — разве что учителя на перекличке. А тут — оклик, громкий, при всех. Стало вдруг очень тихо; кучка выпускников развернулась в мою сторону, и я почувствовала, как тридцать пар глаз ощупывают меня: что это с ней заговорили, сейчас будет что-то.

Это был Гриша. Гриша Самойлов — крепкий, нагловатый, из тех, кому всё легко даётся и потому всё немного скучно. Рядом с ним стояли ещё трое: Кирилл, длинный и тихий, вечно в его тени; Света Лагутина, хорошенькая, с ямочками, та, по которой полкласса вздыхало; и Игорь Дроздов, спортсмен, гордость школы по плаванию. Четверо из той породы, что всегда в центре, всегда на свету. Я была их полной противоположностью — и потому, наверное, в тот день и стала им любопытна. Изгой ведь тоже своего рода знаменитость.

— Марин, ну ты чего как неродная, — ухмыльнулся Гриша. — Школу кончили, можно и поговорить. Ты вообще по жизни что планируешь? В универ-то будешь поступать?

Простой вопрос. Дружелюбный даже, насколько Гриша вообще умел быть дружелюбным. И я могла бы ответить просто: да, собираюсь, или ещё не решила, или не твоё дело, Самойлов. Любой нормальный ответ. Но во мне в ту секунду что-то открылось — будто кто-то снял крышку с колодца, и оттуда, из глубины, поднялись слова, которых я не выбирала.

— Я поступлю в институт, — услышала я собственный голос, ровный и далёкий. — Стану врачом, пойду работать в больницу. Выйду замуж, рожу двоих детей. Рано стану вдовой. И тогда ты, Гриша, мне позвонишь и предложишь встречаться.

Я не придумывала это. Я это видела — как видят дорогу из окна поезда: она просто есть, она уже проложена, и не я её прокладывала. Говоря, я знала, что так и будет. Каждое слово ложилось мне на язык с тяжёлой, спокойной уверенностью факта.

Повисло молчание. А потом Гриша расхохотался — резко, чтобы прогнать неловкость.

— Ну ты даёшь! С фантазией у тебя порядок, я гляжу. Ты чё, таблетки какие пьёшь, что ли? Поделись, и мы тогда тоже про своё будущее расскажем!

Засмеялись и остальные — Кирилл коротко, в тень Гриши; Света тоненько, прикрыв рот ладошкой; Игорь снисходительно, как смеются победители над чудачеством слабого. И тут крышка колодца открылась шире, и я договорила то, чего говорить было совсем нельзя:

— Я и без таблеток неплохо вижу, чего и вам желаю. Жаль только, не у всех из вас есть будущее. Некоторым из вас остался последний год.

Смех оборвался. Не сразу — сначала ещё кто-то хмыкнул по инерции, — но за секунду стало понятно, что я не шучу. Я и сама это поняла, и мне стало холодно, как всегда, когда подступала бездна. Зачем я это сказала? Что я несу? И — кому?

Я не знала, кому. В том и ужас: слова пришли, а адреса при них не было. Я обвела их взглядом — четверых нарядных, живых, пахнущих духами и пухом, — и не смогла различить, на ком из них уже лежит тень. Может, ни на ком. Может, я и правда просто чокнутая, как все говорят.

— Ладно, мне пора, — сказала я и почти бегом ушла прочь, чувствуя спиной их растерянное молчание.

Дома я долго не могла успокоиться. «Марина, что ты несёшь, — выговаривала я себе, меряя шагами комнату. — Ты и так для всех с приветом, а теперь они тебя совсем за психованную держать будут. Сказала бы „да, поступаю“ — и всё, и шла бы себе». Но злость не помогала. Под злостью, глубже, сидело знание: я сказала правду. Я не понимала откуда, не понимала зачем, но это была правда, и от этого было страшнее всего.

Прошло два месяца.

В августе, перед самым началом моей студенческой жизни, по нашему району прокатилась новость. Маршрутка, ехавшая поздно вечером из города, столкнулась с фурой на скользкой после дождя трассе. Погибли двое пассажиров. Двое из той маршрутки оказались выпускниками нашей школы. Света Лагутина. И Игорь Дроздов.

Те самые. Двое из четверых, что стояли у крыльца.

Я узнала об этом от соседки, между делом, у подъезда — она рассказывала кому-то, ужасаясь, какие молодые, вся жизнь впереди была. Я стояла, держась за перила, и чувствовала, как открывается подо мной знакомая темнота. Не у всех из вас есть будущее. Я сказала это в лицо живым, смеющимся ребятам — и через два месяца двоих из них не стало.

Я не желала им смерти. Господи, я даже толком не знала Свету, перекинулась с ней за все годы парой слов. Я ничего не делала — не насылала, не проклинала, не хотела. Я просто увидела и сказала. Но легче от этого не становилось ни на грамм. Наоборот: если бы я что-то сделала, я могла бы перестать это делать. А как перестать видеть?

С того дня я по-настоящему испугалась своего дара — хотя слова «дар» тогда ещё не знала, называла это про себя просто «оно». Я решила: больше никогда. Никогда не говорить вслух того, что приходит из колодца. Держать крышку закрытой, чего бы это ни стоило. Пусть лучше меня считают молчаливой и странной, чем я ещё раз произнесу приговор живому человеку.

Эту клятву я держала много лет. Почти всю жизнь. Срывалась редко — и каждый раз потом расплачивалась.

А про Гришу и Кирилла я тогда не думала вовсе. Гриша посмеялся и забыл, наверное. Я и сама почти забыла его наглую ухмылку у крыльца — забыла на долгие годы, до того самого дня, когда он, постаревший и больной, ввалится в моё отделение и будет буянить, требуя заведующую. Но это случится ещё нескоро, и я тогда не знала, что мои собственные слова, сказанные восемнадцатилетней дурочкой у школьного крыльца, дотянутся через всю жизнь и сбудутся до последней буквы — и про вдовство, и про двоих детей, и про Гришин звонок.

Жизнь вообще терпелива. Она не спорит с пророчеством. Она просто ждёт своего часа и делает, как было сказано.

Тогда же, тем августом, мне предстояло другое чудо — поменьше, но тоже из тех, что я не могла себе объяснить. Мне предстояло поступить в медицинский. Без денег, без связей, без всякой разумной надежды. Просто потому, что я знала: поступлю. Так же твёрдо, спокойно и необъяснимо, как знала про маршрутку.