ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. БЕЗДНА ОДНА

Глава 1. Утро без «надо»

У каждого из нас своя бездна под ногами. Всю жизнь мы только тем и заняты, чтобы не провалиться туда, хотя редко признаёмся себе в этом. Мы называем это иначе — усталостью, хандрой, тяжёлым периодом, — но имя не меняет сути. Все наши страхи, все обиды, вся накопленная за годы горечь работают на неё: каждая злая мысль чуть-чуть раздвигает её края, и однажды ты обнаруживаешь, что стоишь на узкой кромке, а под ногами — темно.

Люди ведут себя по-разному, когда впервые осознают свою бездну. Одни начинают беспросветно пить, чтобы не видеть её. Другие злятся — на себя, на близких, на весь белый свет, потому что злость хотя бы тёплая, а на дне всегда холодно. Кто-то закрывает глаза и убеждает себя, что никакой бездны нет, что это всё выдумки усталого ума. И лишь единицы решаются однажды посмотреть вниз и попробовать понять, откуда она взялась.

Я знаю про неё больше, чем хотела бы. Я прожила с ней всю жизнь.

Сегодня она едва меня не забрала. Самое унизительное, что и повода-то особого не было — так, дурацкое стечение мелочей, из которых к вечеру вдруг сложилось чувство, что дальше идти некуда. Я устала. Устала тянуть всё одна, с утра до ночи, чтобы в доме были еда и порядок. Устала от вечных детских простуд, от собственного отяжелевшего тела, от бесконечного круга: приготовить, постирать, погладить, и снова приготовить. Устала так, как устают не за день и не за год.

Это трудно объяснить тому, кто не чувствовал. Ведь я люблю свою работу — люблю до дрожи, держусь за неё, как за поручень в качающемся вагоне. Люблю и дом, и возню по хозяйству, и заботу о других — мне правда нужно, чтобы во мне нуждались. Но в тот вечер бездна всё ширилась и ширилась, и к ночи стала такой огромной, что обойти её было уже нельзя. Оставалось только шагнуть.

Мне повезло, что только показалось. Я вспомнила о детях — и край начал отползать. С трудом, через силу, но я отступила от него ещё на один раз. Осталось только мерзкое липкое чувство, что мы с ней ещё схлестнёмся, и не однажды.

Говорят, в таких случаях надо идти к специалисту. Согласна. Наверное, надо. Но стоит мне собраться, как тут же что-нибудь да случается: заболевают дети, на работе аврал, ломается машина — будто кто-то нарочно расставляет препятствия. Я давно перестала верить в случайности; я слишком хорошо знаю, кто их расставляет. Поэтому мысль о специалисте я отложила на потом и решила собирать себя сама, по крупицам. Для этого взяла отпуск — первый за все годы, если не считать двух декретных. Толку от отпуска, проведённого дома, я ждала немного, но надо же было хоть что-то попробовать.

Итак, впереди две недели. Я даже составила список дел, чтобы не было соблазна лежать и смотреть в потолок.

Проснулась рано, по привычке — как на работу. Хотела вскочить и поняла, что некуда. То самое утреннее чувство, когда до звонка будильника ещё минута и хочется украсть её всю целиком, — сегодня не пришло. Странно. Раньше каждое утро я буквально отдирала себя от кровати, а теперь, когда можно валяться сколько угодно, валяться не хотелось.

Я заставила себя полежать — просто из упрямства. Надо же проверить, каково это: лежать без причины, без «надо». Вдруг в этом и есть корень всех моих бед — в том, что я разучилась ничего не делать. Полчаса спустя я знала ответ: спать не хотелось, лежать было неудобно, подушка стала чужой, одеяло — жарким, и всё вокруг начало тихо раздражать.

В квартире было тихо. Дети уже взрослые — каждый сам нашёл утром в холодильнике что по вкусу, позавтракал и ушёл. Значит, я одна. Чисто — вчера я на нервах вылизала всё до блеска. Холодильник забит: позавчера тоже психанула и наготовила на роту солдат, до сих пор доедаем. Дом в идеальном порядке, потому что порядок — это единственное, что я ещё умею держать под контролем, когда внутри хаос.

Я лежала и прислушивалась к себе, как врач прислушивается к чужой груди. Ну? Чего ты хочешь? Сегодня можно. Сегодня всё можно. Генерируй, придумывай, мечтай. Но в груди было пусто и тихо. Мой собственный ум молчал — в этом и беда. Он давно ничего не хочет. Всё, что я делаю целыми днями, — это «надо» и «обязана»; «хочу» и «нравится» из моей жизни вымылись так незаметно, что я и не заметила, когда осталась без них.

— Я разучилась хотеть для себя, — сказала я вслух, в пустую комнату. — Вот и приплыли.

Голос прозвучал чужим. Я медленно сползла с кровати, заправила за собой, как солдат, и пошла в ванную. Ум по-прежнему молчал. «Ну придумай хоть что-нибудь, — уговаривала я его, чистя зубы. — Я ведь не зря отпуск брала». Но он молчал обиженно, как ребёнок, которого годами не спрашивали, чего он хочет, а теперь вдруг сделали вид, будто его мнение кому-то нужно. Имел право.

На полке у зеркала рядом с моей зубной щёткой стояла его. Синяя, со стёртой щетиной. Пять лет стоит. Я каждое утро вижу её и каждое утро не могу заставить себя выбросить — будто, пока она здесь, он ещё может вернуться со смены, поставить ключи на тумбочку и сказать от двери: «Это я». Дети давно смирились. Сначала уговаривали, потом перестали — поняли, что я не сделаю того, чего сама ещё не готова сделать.

А я только теперь начинаю понимать, что готова. Или почти. Что надо однажды собрать его вещи, и его щётку тоже, и отпустить человека из этой квартиры, из этой ванной, из этого утра, — может, тогда и бездна разожмёт хватку. В последнее время она держит меня особенно крепко.

Кое-как затолкав в себя завтрак, я решила искать причину своей пустоты в интернете. Не самый умный ход для женщины с медицинским образованием, но другого я не придумала. Начиталась и насмотрелась всякого — психологи в один голос твердили одно и то же: проблема внутри тебя, и помочь себе можешь только ты сама. Надо, мол, найти ту точку в прошлом, где всё начало портиться, отмотать плёнку назад, разглядеть, что пошло не так, и больше так не делать.

Звучит просто. Как любая невыполнимая вещь.

Я села перед зеркалом — тем самым, у которого стоят две щётки, — и посмотрела на себя. Усталая женщина, которой ещё нет сорока, а глаза уже древние. Так меня и называли всю жизнь — древней. Я всматривалась в эти глаза и пыталась вспомнить: когда же это началось? Когда я впервые почувствовала, как у меня под ногами разверзается темнота?

Память — странная вещь. Стоит её позвать, и она ведёт тебя не туда, куда ты собиралась, а туда, где болит.

И она повела меня в школу.

Глава 2. Древняя девочка

Мне было восемь, когда я впервые услышала это слово в свой адрес. Древняя.

Стоял конец сентября — тот его кусок, когда лето уже ушло, а осень ещё не решила, какой ей быть. В классе пахло мокрыми куртками и мелом. Мальчик, который мне нравился, — звали его Дима, у него были вихор на макушке и привычка грызть колпачок от ручки, — сидел один за партой у окна. Я тоже сидела одна. И мне казалось логичным, что двое одиночек должны сесть вместе; в восемь лет логика ещё кажется силой, способной что-то изменить.

На перемене я подошла и спросила, почему он не хочет сидеть со мной за одной партой. Спросила просто, без кокетства, которому уже выучились другие девочки, — я вообще никогда не умела кокетничать, это требует лёгкости, а лёгкости во мне не было никогда.

Дима поднял на меня глаза, и я увидела в них то, чего не понимала тогда, но запомнила навсегда. Он смотрел на меня серьёзно, по-взрослому, как смотрят на то, чего боятся.

— Потому что я тебя боюсь, — сказал он. — Ты странная. Прямо как будто старая. Нет — древняя.

Я не поняла, что он хотел сказать. Какая древняя, мне же восемь? Но именно в ту минуту, на той перемене, под запах мокрых курток, я впервые почувствовала её — бездну. Будто пол подо мной чуть качнулся, будто под линолеумом, под бетонной плитой, под всей школой обнаружилась пустота и дохнула на меня холодом снизу. Мне стало темно на душе — так темно, что я просто отвернулась от Димы и ушла, не сказав ни слова.

Лучше бы я сказала хоть что-нибудь. Любую глупость. Может, тогда всё повернулось бы иначе.

На следующий день Дима не пришёл в школу. Обычный насморк, ничего серьёзного. Но насморк затянулся: неделя, вторая, третья. Мальчик никак не мог поправиться — то температура, то кашель, то снова температура. Учительница говорила, что у него ослаб иммунитет, бывает по осени. А я сидела на своём месте и чувствовала, как внутри растёт что-то холодное и липкое, чему я ещё не знала названия. Вина. Только вина была странная — не за то, что я сделала, а за то, чем я была.

Дима проболел почти месяц. Когда он наконец вернулся — худой, с прозрачными ушами, — он сел не на своё прежнее место у окна, а как можно дальше от меня, в другой ряд. А на перемене подошёл, остановился на безопасном расстоянии и сказал тихо, чтобы слышала только я:

— Не надо. Пожалуйста, не подходи ко мне больше. И не проклинай меня. Я тебе ничего плохого не делал.

В его глазах стоял настоящий страх. Не детская дразнилка, не игра в «заразу», — а тот взрослый, серьёзный испуг, какой бывает у человека, заглянувшего за край привычного мира и увидевшего там что-то, чего там быть не должно.

Я отступила. И — глупая, гордая, восьмилетняя — покрутила пальцем у виска. Мол, ты спятил, ты несёшь чушь. Я хотела показать ему, что он сам себе всё выдумал. На самом деле я защищалась единственным доступным способом: насмешкой. Если посмеяться над тем, что тебя пугает, оно вроде как уменьшается. Это работает в восемь лет. Это перестаёт работать потом.

Но дети — стая, и стая мгновенно чует, кого можно гнать. К концу той же недели весь класс уже знал: со мной нельзя. Я проклинаю. Кто заболеет — тот сидел рядом с Мариной; кто получит двойку — на того я навела порчу взглядом. Сначала это была игра, потом игра стала правилом, а правило — законом, который никто не помнил, кто установил.

Со мной перестали садиться. Это звучит мелко, если ты взрослый. Ну, не садятся, подумаешь. Но для ребёнка парта — это его место в мире, его территория, доказательство, что он часть чего-то. А я каждое утро входила в класс и видела, как все рассаживаются, тесня друг друга, лишь бы не рядом со мной. Доходило до того, что учительнице приходилось сажать меня за свой стол, у доски, — потому что иначе на последних рядах не хватало мест, дети набивались по трое, лишь бы подальше.

Я сидела за учительским столом, лицом к классу, и смотрела на тридцать спин, отвернувшихся от меня. Знаете, что чувствуешь, когда на тебя не смотрит целый класс? Не злость. Холод. Тот самый, что дышит снизу.

Это длилось почти год. Любая болезнь в классе — моя вина. Однажды наша математичка, поставив мне тройку — справедливую, я и правда не доучила, — слегла с воспалением лёгких. И весь класс загудел: видали? Она теперь и учителей проклинает. Скоро её вся школа бояться будет.

Самое страшное в той истории — что меня не защитил никто. Даже взрослые.

Когда мама всё-таки пришла в школу разбираться — не сразу, она долго не верила, что всё так серьёзно, — классная руководительница приняла её в пустом кабинете, после уроков. Я сидела в коридоре на подоконнике и слышала каждое слово через приоткрытую дверь.

— Поймите меня правильно, — говорила классная. — Я не оправдываю детей, травля — это плохо. Но и осудить их реакцию, честно говоря, не могу. Ваша дочь очень отличается от других. Она чрезмерно взрослая. Строгая. Неэмоциональная. У неё жёсткий, требовательный характер и такой взгляд, что у меня самой порой мурашки. Я постараюсь держать ситуацию под контролем. Это всё, что я могу вам обещать.

Повисла пауза. Я ждала, что мама скажет хоть что-нибудь. Что заступится. Что хотя бы рассердится.

— Что ж, — сказала мама ровным голосом, в котором не было ни тепла, ни гнева, ничего. — Если она и вправду такая, как вы говорите, то сумеет постоять за себя сама. Желаю вам удачи.

И ушла. Каблуки простучали по коридору мимо меня — она знала, что я сижу на подоконнике, не могла не знать, — но не остановилась, не положила руку мне на голову, не сказала ни слова. Дома мы тоже ничего не стали обсуждать. Мама поняла, что я всё слышала, и сделала вид, что ничего не было. Так у нас было заведено: трудное не называется вслух, и тогда его как будто нет.

Мне тогда отчаянно нужно было одно — чтобы близкий человек обнял и сказал: ты ни в чём не виновата, это они дураки, а ты хорошая. Одна фраза. Я бы за неё всё отдала. Но мама молчала, и я научилась тому, чему учатся все недолюбленные дети: не ждать. Если не ждёшь — не больно.

С тех пор бездна меня уже не оставляла. Она то раздувалась так, что, казалось, ещё шаг — и поглотит; то вдруг съёживалась, отступала, и я по неделям про неё не вспоминала, жила почти как все. Но я уже знала, что она есть. Что она ждёт. Что она — часть меня, как родинка на плече или цвет глаз, и избавиться от неё нельзя, можно только научиться с ней жить.

Я не была злой девочкой. В этом вся горькая шутка. Я не желала Диме болезни, не насылала на математичку воспаление лёгких. Я просто была — какая была, и от меня почему-то отшатывался мир, словно чувствовал во мне то, чего я сама в себе ещё не разглядела. Это потом я узнаю, как это называется, и что таких, как я, единицы, и что страх, который я вызываю, — не выдумка трусливых детей, а правда, которую они чуют острее взрослых.

А тогда я просто была восьмилетней девочкой, которая каждый урок мечтала об одном: чтобы поскорее прозвенел звонок и можно было уйти домой. Туда, где меня хотя бы не гнали. Где меня просто не замечали, — а это, я уже понимала, совсем не то же самое, что любить.

Школу я так и доучилась изгоем. Не пошла ни на последний звонок, ни на выпускной. За аттестатом пришла нарочно с опозданием, когда основная масса одноклассников уже разошлась по домам праздновать. Думала проскользнуть тихо, забрать документ и больше никогда не переступать этого порога.

Но в тот день у школьного крыльца меня окликнули. И с этого, если уж совсем честно, началась совсем другая история — та, в которой я впервые сказала вслух то, чего говорить не стоило.