Пролог

Солнце поднималось над Новосибирском.

– Тём, быстрее блин…

Артём споткнулся, выругался.

– Да бегу я.

– Смотри, брат. Весь город наш.

Артём улыбнулся. Впервые за два месяца.

А потом пришёл огонь.

Глава 1. Выжившие

«Те, кто пережил лёд, не всегда переживут его смерть» – надпись на стене бункера

10 марта 2027 | День 69 катастрофы

Локация: Бункер завода «Сибсельмаш», Новосибирск

Температура: +20°C | Ветер: слабый

Связь: восстанавливается

Ресурсы: военный паёк на 140 человек (5 дней при экономии)

***

Артём бежал по обледенелой улице Титова. В кармане прыгал ключ от квартиры – теперь бесполезный кусок металла. Мама считала вслух.

– Семь… восемь… девять…

Её голос звучал спокойно, но рука, сжимавшая его ладонь, дрожала. Максим шёл впереди, прокладывая дорогу через снежные заносы. В лунном свете его дыхание превращалось в облака пара, мгновенно оседавшие инеем на воротнике куртки.

– Десять… одиннадцать…

Они прошли мимо детского магазина на Троллейной. Витрина треснула звёздочкой, за стеклом застыли игрушки, покрытые инеем. Среди кукол и машинок стоял металлический солдатик в зелёной форме. Артём на секунду задержал взгляд – солдатик смотрел прямо на него блестящими глазами.

Показалось, что игрушка кивнула.

– Двенадцать… тринадцать…

Мама остановилась. Наклонилась к нему, поправила шарф. Её пальцы были ледяными даже через перчатки.

– Ещё чуть-чуть, солнышко. Видишь, папа уже ждёт.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которой встречала его из школы. Последней улыбкой.

– Четырнадцать…

Шаг на обледенелый пустырь. Под снегом – арматура. Мама вскрикнула, падая. Время замедлилось, как в кино. Артём тянулся к ней, но руки хватали только воздух.

– Мама!

Максим бросился к ней. Но минуты утекали, как вода сквозь пальцы. Пятнадцать… шестнадцать…

Отец бежал от ворот завода. Подхватил маму на руки, понёс. Но она уже превращалась в лёд. Кожа белела, покрывалась инеем. Глаза стекленели.

А солдатик в витрине отвернулся.

– Мама!

Капля конденсата упала на лицо. Холодная, как слеза.

– Эй… Эй, просыпайся! Опять кошмар?

Артём резко сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Инстинктивно вытер лицо – мокрое от слёз, которые успел пролить во сне. Стыдно. Пятнадцать лет, а плачет, как малыш.

Рука потянулась к груди. Под майкой – холодный металл отцовских жетонов. Единственное, что осталось.

Вокруг – реальность бункера. Бетонные стены плакали конденсатом, собирая влагу в мутные лужи на полу. В одной из них Артём увидел своё отражение – искажённое, чужое. Не мальчик из кошмара, а подросток с острыми скулами и тёмными кругами под глазами.

Где-то наверху, за тоннами бетона и стали, ветер выл, как голодный зверь. Но здесь, в сердце бункера, было только гудение генератора – монотонное, как дыхание умирающего титана.

Из соседнего блока доносился кашель. Влажный, с хрипами. Кто-то из стариков доживал последние дни. Туберкулёз расцветал в сырости бункера, как плесень на хлебе.

– Который час? – спросил Артём, растирая лицо.

– Шесть утра. Подъём через полчаса.

Максим уже оделся. Двигался резко, по-военному. Отец научил. За два месяца в бункере старший брат окончательно превратился в солдата – жёсткие движения, прямая спина, взгляд, оценивающий всё как потенциальную угрозу.

Но сейчас он наклонился, поправил одеяло на плечах Артёма. Жест вышел неловким – забота, спрятанная под броней.

В общем блоке просыпались другие. Сорок три человека на пространстве школьного класса. Нары в три яруса, узкие проходы между ними.

Ещё один день в этой клетке, – подумал Максим, проверяя шнуровку ботинок. – Сколько ещё протянем?

– Пошли умываться, пока очередь не собралась, – сказал он вслух.

Артём кивнул, спустил ноги. Матрас под ним был влажным от ночного пота, но холодным, как всё в этом бетонном склепе. В луже на полу снова мелькнуло отражение – постаревшее лицо пятнадцатилетнего парня, который видел слишком много.

Новый день начинался. День номер шестьдесят девять после того, как мир сошёл с ума.

***

Умывальник представлял собой ржавый жёлоб с пятью кранами, из которых работали три. Вода шла тонкой струйкой, пахла железом и хлоркой. Артём подставил ладони, набрал немного, плеснул в лицо. Ледяная. Сон окончательно отступил.

Рядом умывался дед Семёныч – бывший могильщик, теперь просто номер в списке выживших. Он постоянно что-то бормотал себе под нос, считая невидимые трупы.

– Скоро оттают… все оттают… миллионы…

Максим дёрнул Артёма за рукав. Не стоит слушать. Но слова старика липли к сознанию, как паутина.

В столовой уже собиралась очередь. Военные ели отдельно, в малом зале. Гражданским – большой зал с облупленными стенами и портретом президента, который смотрел на них с выцветшей фотографии. Смотрел из прошлого мира.

Отец бы так же делал, – мелькнула мысль у Максима, когда он придержал дверь для пожилой женщины. – Всегда говорил: сначала слабые, потом мы.

Кухня выдавала завтрак по талонам. Система, введённая майором Вороновым с первых дней. Работаешь – получаешь полную порцию. Не можешь работать – две трети. Дети до десяти лет – полная порция без работы. Справедливо? Возможно. Гуманно? Вопрос открытый.

Артём встал в очередь, Максим – за ним. Впереди человек двадцать, сзади уже собирались другие. Все молчали. Разговоры отнимали силы, а сил было мало.

Военный сержант протиснулся мимо очереди, направляясь в малый зал. Здоровенный, с лицом, которое сама природа создала для устрашения. Шрам через всю левую щёку добавлял колорита. Толкнул Артёма плечом – не сильно, но ощутимо. Поднос в руках качнулся.

– Эй, аккуратнее! – Максим развернулся мгновенно. – Ты чё, слепой?

Сержант остановился. Медленно повернулся. В глазах – ленивый интерес хищника, которого потревожили во время отдыха.

– А ты чё, боец?

Голос у него был неожиданно высокий для такой туши. Но от этого не менее опасный.

Максим шагнул вперёд, загораживая брата. Встал вплотную, не отводя взгляд. Артём почувствовал, как напряглись плечи брата – пружина, готовая распрямиться.

Вот опять. Макс снова станет таким. Как в тот день, когда отец не вернулся.

Ещё двое военных отделились от стены. Встали за спиной сержанта – Комаров, кажется, так его звали. Расклад был очевиден.

Напряжение сгустилось. Вся очередь замерла, превратилась в статуи. Даже дед Семёныч перестал бормотать.

– Сержант Комаров! – прорезал тишину резкий голос. – На построение, живо!

Прапорщик Семёнов стоял в дверях. Глаза красные от бессонницы, но во взгляде – что-то похожее на стыд. Он знал их отца. Служили вместе.

– Комаров, у тебя не стройбат, а очередь голодных. Ведёшь себя как…

Сержант нехотя отступил. Но перед уходом наклонился к Максиму.

– Ещё встретимся, щенки.

И Артём знал – этот человек не шутит.

Семёнов проводил взглядом своих подчинённых, кивнул братьям.

– А вы ешьте быстрее.

Когда военные ушли, Максим выдохнул. Провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину.

– Он ведь не забудет, – тихо сказал Артём.

Максим посмотрел вслед Комарову.

– Я тоже.

Затем повернулся к брату, и в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– Прости, брат. Я не мог не заступиться.

***

После завтрака – общая уборка. Дневальные распределяли работы: кто-то мыл полы в жилых блоках, кто-то чистил туалеты, кто-то помогал на кухне. Братьям Кольцовым обычно доставалась работа с генераторами – отец научил их разбираться в технике.

Генераторная находилась в самом низу, в утробе бункера. Здесь гудение было таким сильным, что закладывало уши. Максим проверял уровень масла в основном дизеле, Артём протирал контакты на распределительном щите.

Артём положил ладонь на корпус генератора. Металл был тёплый, почти горячий. Вибрация проходила через пальцы, поднималась по руке. После ледяного кошмара сна это тепло казалось чудом. Генератор был живой – дышал, грелся, работал. В отличие от мамы в его сне.

Максим поднял канистру с маслом – тяжёлую, литров на двадцать. Не дал Артёму даже попытаться помочь. Сам залил, сам убрал на место.

Всё ещё видит во мне малыша, – подумал Артём, наблюдая, как брат легко управляется с тяжестями. – Отец бы так же делал. Всегда брал самое трудное на себя.

К десяти утра объявили общее построение. Все гражданские собрались в большом зале. Военные выстроились отдельно, у стены. Майор Воронов поднялся на импровизированную трибуну – ящики из-под патронов, накрытые брезентом.

Воронов выглядел уставшим. Глубокие морщины прорезали лицо, волосы поседели за эти два месяца. Но спина прямая, голос чёткий.

– Товарищи. У меня хорошие новости.

По залу прошёл шелест. Хорошие новости? Здесь?

– Сегодня ночью нам удалось установить устойчивую радиосвязь. Отвечают Москва, Екатеринбург, Сочи, Владивосток и ещё шесть городов. Мы не одни.

Тишина взорвалась. Кто-то всхлипнул. Кто-то закричал «Ура!». Женщина рядом с Артёмом упала на колени, закрыв лицо руками.

– Температура продолжает расти по всей стране, – продолжил Воронов, дождавшись, пока шум утихнет. – Это… это хорошо. Значит, скоро можно будет выйти на поверхность без риска замёрзнуть.

– А наши родные? – крикнул кто-то из толпы. – Списки выживших есть?

– Работаем над этим. Все города начинают регистрацию выживших. Нам тоже предстоит это сделать.

Братья переглянулись. В глазах Максима мелькнула тревога.

Воронов спустился с трибуны. Усталой походкой направился к выходу, но у двери его ждал адъютант – лейтенант Петров. Артём шёл мимо за водой для генераторной, невольно услышал их разговор.

– Товарищ майор, Москва требует полные списки к концу недели. Имена, возраст, специальности, состояние здоровья…

– Знаю, Петров. – Воронов остановился, помассировал переносицу. – Слушай… Я понимаю, как это выглядит – снова списки, снова контроль.

– Но это же для организации помощи, товарищ майор.

– Да. Конечно. Но без системы распределения пайка начнётся мародёрство. Слышал, что в другом бункере было? Резня за банку тушёнки.

Воронов говорил тихо, но Артём слышал каждое слово.

– Я не хочу превращать людей в номера, но… – тяжёлый вздох. – Иногда порядок – это единственное, что отделяет нас от зверей.

Голос стал совсем тихим.

– И я не знаю, как иначе.

Пауза. Только капель с потолка звучала в тишине, как счётчик времени.

Списки, – холодок пробежал по спине Артёма. – Сначала запишут, потом разделят. Сильные – на склад, слабые – на кухню. А если разделят нас с Максом? Если его заберут охранять периметр, а меня – чистить картошку?

Воспоминания из уроков истории всплыли сами собой. ГУЛАГ. Распределение по баракам. По полезности.

Взрослые опять будут решать, кто человек, а кто просто пара рабочих рук. Как в лагерях было… как в учебниках истории писали.

***

К обеду температура поднялась ещё на два градуса. Термометр у входа показывал плюс двадцать два.

В марте.

В Сибири.

По бетонным стенам поползли влажные разводы – причудливые карты несуществующих континентов. В углу столовой обнаружили мешок картошки, о котором все забыли.. Теперь оттуда несло сладковатой гнилью. Вонь расползалась по всему помещению, смешиваясь с запахом немытых тел и хлорки.

А потом Артём увидел её.

Муха.

Обычная комнатная муха села на край его тарелки. Артём замер, глядя на насекомое с почти суеверным ужасом. Откуда муха в марте? Откуда муха в бункере, который два месяца был ледяным склепом?

Муха почистила лапки, взлетела, покружилась над столом. За ней появилась вторая.

– Макс, – Артём толкнул брата локтем. – Смотри.

Максим проследил за его взглядом. Нахмурился.

– Мухи. Ну и что?

– В марте, Макс. В марте!

До старшего брата дошло. Если мухи проснулись, если личинки, пережившие мороз в подвалах, начали развиваться, значит…

– Трупы, – прошептал дед Семёныч за соседним столом. – Скоро оттают… Миллионы трупов… Я же говорил…

В тот день Артём впервые увидел, как выносят тело. Двое санитаров несли носилки, накрытые простынёй. Из-под ткани торчала худая рука старика. Кто-то из блока Б. Туберкулёз или сердце – какая разница?

Артём смотрел, как носилки исчезают в коридоре, и думал: Умереть здесь, в бетонной коробке. Как крыса в подвале. Даже солнца не увидев напоследок.

Вечером братья получили новое задание – вынести мусор на поверхность. Обычно эту работу делали штрафники, но сегодня их не хватало. Слишком многие слегли с простудой, которая в условиях бункера легко переходила в пневмонию.

– Только без фокусов, – предупредил дневальный. – Вынесли и сразу назад.

Максим кивнул. Спокойно, равнодушно. Но Артём заметил, как дёрнулся уголок его рта. План созревал.

***

Тяжёлая стальная дверь открылась с гулким лязгом. Дневной свет ударил в глаза – яркий, почти болезненный после полумрака бункера. Артём зажмурился, потом медленно открыл глаза, давая им привыкнуть.

Мир изменился.

Снег исчез, обнажив то, что скрывал два месяца. Груды мусора, брошенные машины, обломки чьих-то жизней. И…

Запах ударил в ноздри – сладковатый, тошнотворный. Не просто тухлый – приторный, как от перезрелых фруктов на солнце. У ограды завода лежали тела. Первые оттаявшие жертвы катастрофы. В подтаявшем снегу под ними расползались красные разводы, похожие на акварель по мокрой бумаге.

Не блевать. Только не при Артёме, – Максим сглотнул поднимающуюся к горлу желчь. Дышал через рот, короткими вдохами. – Он смотрит на меня. Я должен быть сильным. Как отец.

Тучи мух кружили над каждым телом. Жужжали, садились, взлетали снова. Целые эскадрильи насекомых, проснувшихся к пиру.

– Не смотри, – Максим толкнул брата в плечо. – Пошли, проверим соседний квартал. Скажем, что долго искали контейнер.

Они двинулись прочь от бункера. Каждый шаг давал странное ощущение свободы. Небо над головой – не бетонный потолок. Ветер в лицо – не спёртый воздух генераторной. Даже вонь разложения казалась… честнее, что ли, чем смесь запахов в бункере.

Квартал выглядел как после бомбёжки. Машины стояли брошенные посреди улиц, стёкла выбиты морозом. Точнее, не выбиты – лопнули от перепада температур, осыпались внутрь салонов. Сиденья вспухли от воды, покрылись плесенью. В одной из машин Артём заметил детское кресло. Пустое.

Не думать о том, кто там сидел, – Максим отвернулся, сжав челюсти. – Просто искать полезное. Только так можно не сойти с ума.

Лучше не думать.

Продуктовый магазин на углу зиял выбитыми витринами. Осколки стекла вплавились в лёд во время заморозки, теперь торчали из луж, как зубы из дёсен. Внутри – пустые полки, перевёрнутые стеллажи. Всё ценное вынесли ещё в первые дни.

– Проверим подсобку, – предложил Максим.

Подсобка оказалась разгромлена меньше. Видимо, мародёры спешили и не стали тщательно обыскивать дальние углы. За упавшим стеллажом нашлись две банки сгущёнки. Вздутые от заморозки, но швы целые. Максим внимательно осмотрел каждую, проверяя на предмет трещин.

– Годные, – заключил он. – Заморозка и разморозка – это не страшно. Главное, чтобы герметичность не нарушилась.

В ящике под прилавком обнаружились две пачки сигарет. Промокшие насквозь, но это дело поправимое – высохнут. В бункере сигареты стали валютой. За пачку можно выменять лишнюю порцию хлеба или пару носков.

Отец бы не одобрил, – мелькнула мысль у Максима, когда он прятал пачку в карман. – «Не кури, сынок, вредно». Но отец не знал, что сигареты станут дороже денег.

Вышли из магазина, двинулись дальше по улице. У разбитого автосалона увидели людей. Трое мужчин возились с машинами, сливая бензин. Один держал шланг, второй – пластиковую канистру, третий стоял на стрёме.

Двое слабее меня, но у третьего под курткой что-то тяжёлое, – Максим мгновенно оценил расклад. Встал так, чтобы прикрыть Артёма собой. Плечи напряглись, готовые к драке или бегству.

– Эй, пацаны! – окликнул их тот, что стоял на стрёме. Может бывший дальнобойщик – широкие плечи, обветренное лицо, манера двигаться вразвалку. – Вы из бункера?

Канистра в руках второго мужчины была мутная – на дне плескалась ржавчина вперемешку с водой. Бензин фильтровали через грязную майку, но даже так было видно, сколько грязи осело в баках за месяцы простоя.

– Ага, – осторожно ответил Максим.

– Костя, – представился дальнобойщик. – Если думаете валить – поторопитесь. Военные скоро город блокировать начнут.

– С чего ты взял?

– Видели, сколько народу помирает? – Костя облизнул пересохшие губы, глядя на город, как на медленно вздувающийся нарыв. – Трупы оттаивают, инфекция пойдёт. Скоро карантин объявят. Город – это бочка с порохом. Военные только спичку ищут.

Он сплюнул в сторону, добавил.

– На Тайгинской, слышал, стоят ЗИЛы. Военная техника. Может, какой и заведётся.

– Спасибо, – кивнул Максим.

– Да не за что. Выживших и так мало осталось.

Костя махнул рукой своим напарникам – пора сматываться. Те нехотя отсоединили шланг, подхватили канистры. Грязный бензин плескался на дне, но и это было богатство.

Максим расслабился только когда «вольные» скрылись за углом.

Слишком легко поверили, что мы просто гуляем, – подумал он. – Значит, многие уже бегут. Или пытаются.

***

На секунду Максим задержал взгляд на двери бункера. Массивная, стальная, с тяжёлыми засовами. Созданная, чтобы защищать. Но сейчас она казалась дверью тюремной камеры. Ещё немного – и закроется навсегда.

Внутри встретил Семёнов. Прищурился подозрительно.

– Долго вы мусор выносили.

– Контейнеры переполнены, искали куда деть, – спокойно ответил Максим. Врал легко, без запинки. Научился за эти месяцы.

Семёнов кивнул, но взгляд остался настороженным. Он не дурак. Знает, что многие думают о побеге. Но пока молчит.

Находки спрятали в вентиляционной шахте жилого блока. Места там знали только свои – те, кто жил в этом отсеке с первых дней. Остальные не совались.

Вечером в общей комнате обычный гул голосов был тише. Люди перешёптывались, бросая настороженные взгляды на проходящих военных.

– Говорят, в блоке Б ещё двоих потеряли, – шепнула женщина за соседними нарами. – Пневмония.

– Да не пневмония это, – возразил её сосед. – Чахотка. Туберкулёз то есть. В такой сырости…

– Слышали, пайки урезать собираются? – вмешался третий голос. – Типа экономить надо.

– А я слышал, в соседнем блоке троих списали. Сказали – карантин, а больше их никто не видел.

Артём слушал, и холодок полз по спине. Времени меньше, чем они думали. Намного меньше.

***

Ночь опустилась на бункер. Официально – отбой в десять вечера. Неофициально – мало кто спал. Слишком душно, слишком влажно. Слишком много мыслей.

Братья встретились в условленном месте – за генераторами, где гул машин глушил разговоры. Максим принёс фонарик, накрыл его ладонью, оставив узкую полоску света.

– Если Костя прав, у нас максимум неделя, – начал он без предисловий.

– Он сказал про ЗИЛы на Тайгинской. Если найдём с живым аккумулятором и ключами в зажигании…

Максим усмехнулся – криво, без веселья.

– Или взломаем. Отец показывал, как замок замкнуть. Два провода, искра – и готово.

– Завтра проверим. Скажем, что нас опять за мусором послали.

Максим поднял глаза на брата. Луч фонарика выхватил его лицо из темноты. И впервые за все эти месяцы Максим смотрел на Артёма не сверху вниз. Не как старший на младшего. А прямо в глаза – как равный равному.