Глава 2. Допрос.

«Самгин обогнал десятка три арестантов, окружённых тюремным конвоем с обнажёнными саблями, один из арестантов, маленький, шёл на костылях, точно на ходулях»

Максим Горький, «Жизнь Клима Самгина»

Я не сказал этого Большову-Муззину сразу, не сообщил и после – сначала был напуган, сбит с толку и просто не подумал, потом не видел Петра перед собой – к тому времени меня уже увели на допрос.

Между тем, стоило тюремщикам снять с меня браслеты, вторая пара которых, напомню, нужна была для блокировки моих способностей…

Или нет, лучше – по порядку, и, как мы это любим, не без погружения в историю, древнюю и волшебную.

О том, что люди моего народа до крайности похожи на собак разных северных пород, вы уже знаете.

То, что мы иногда ведем себя точно как собаки, пусть и делаем это, в основном, в шутку – вам известно тоже.

То ли из-за внешнего вида и поведения некоего среднего псоглавца, то ли еще по какой причине, всю известную историю моего народа люди ограниченные и агрессивные относятся к нам именно как к собакам… Например, постоянно норовят нацепить на нас ошейники!

В те далекие времена, когда теоретическая магия, магическое сопротивление сред и материалов и другие волшебные дисциплины были слабо развиты или неизвестны вовсе, мой народ – как и многие другие, выжившие в темные века – наловчился управляться с эфиром не при помощи цифр, рун или формул, но прямым воздействием на уровне концепций, понятий и идей.

Всякий ошейник стоит воспринимать как концепцию функции и подобия. Так вышло, что века специальных практик, коими задавался почти каждый сильный волшебник о песьей голове, привели к интересному результату.

В общем, концепция ошейника не действует до конца ни на одного кинокефала. Раз не работает сама концепция – сложно применять и любую магию, на той основанную, но это подробно описано в школьных учебниках физики – во введении в эфирную механику, и вы эти главы, конечно, читали в школе.

Из этого прямо следует: воздействие конструктов и даже рун – тех самых, объединенных в опасную цепочку и внедренных в ткань обидного аксессуара, можно побороть – и сделать это не то, чтобы очень сложно.

Именно этим полезным делом я и пообещал себе заняться – сразу же после того, как от меня отстанут и болтливый сокамерник, и суровые конвоиры, и даже невидимый пока, но ожидаемый, специалист по допросам.

И заодно – все остальные люди, могущие встретиться профессору Амлетссону в самое ближайшее время.

Например, займусь всем этим ночью – если, конечно, переживания и усталость не заставят меня спать без задних лап.

Можно было бы и пораньше, и даже прямо сейчас, но что-то – например, забота о сохранности обвитой ошейником выи – заставляло промедлить. Такому важному делу нужно было уделить все мое внимание без остатка – стало быть, не стоило отвлекаться на прогулки, беседы и допросы.

Между тем, меня вывели из камеры и закрыли за мной дверь.

После, ни разу не ударив, не обозвав дурным словом и даже не надев больше наручников, двое конвоиров повели арестанта – меня – куда-то вдаль, по длинному коридору, совсем одинаковому по всей своей длине.

То, что надзиратели меня не стали ни бить, ни ругать, было хорошо.

То, что мне не предложили обуться – скорее, плохо. Впрочем, замечательные мои ботинки все равно потерялись во время ареста, другой же подходящей обуви рядом не оказалось, и я пошел прямо так, босиком: благо, пол был холодным, но ровным.

Шли небыстро, растянувшись: сначала один мой охранник – или конвоир, потом я сам. Второй надзиратель замыкал движение, и я буквально загривком ощущал его неослабевающее и какое-то нехорошее внимание. Еще неспешное наше движение позволяло мне делать сразу три вещи, кроме, собственно, ходьбы: слушать, смотреть, предполагать.

Уж не знаю, с какой целью сокамерник сообщил мне о странностях нашего – надеюсь, временного – узилища… Возможно, с целью poteretsya ob doverie, то есть – как можно сильнее расположить меня к своей персоне.

Однако странности теперь уже замечал и я сам.

Благо, отвлекающих внимание факторов наблюдалось немного: коридор оказался весь собран из солидного вида ничем не крашеных бетонных плит – они составляли набор стен, пола и потолка.

Во-первых, мои конвоиры – их, напомню, было двое – оказались вооружены, один – огнестрельным пистолетом, второй – жезлом какой-то стандартной на вид модели. И пистолет, и жезл, висели на ремнях – каждый в открытой кобуре.

Даже человеку, плохо знающему тюремные порядки – например, мне – известно, что надзиратель никогда не вооружен смертельным оружием, ведь арестанты могут и обязательно попытаются таковым завладеть и устроить тюремный бунт!

Во-вторых, шли мы не то, чтобы очень долго – я и тут успевал считать шаги, и дошел до тысячи… Но вот что странно!

За все это время в пустом и прямом коридоре нам не встретилось больше ни одной двери! Или, что менее вероятно, кто-то потратил массу усилий и эфирных сил на то, чтобы качественно эти двери скрыть – например, создав вечную иллюзию. Если глаза меня не обманули, а я в том был почти уверен – за тянущимися мимо стенами не скрывалось больше ни одного помещения! То есть, ни камер, ни кладовок, ни, хотя бы, караульной комнаты. А ведь заключенных положено еще кормить, лечить, в некоторых случаях – давать им работу. Мы, в конце концов, находимся в Советском Союзе! Тот знаменит своим Gulag, где людей заставляют работать до кровавого пота…

В-третьих, в этой странной тюрьме почти ничем не пахло, не слышно было и звуков.

Исключением были сомнительный аромат нехорошо стиранной униформы охранников и другие обычные запахи, исходившие только от самих конвоиров, да вони сырого бетона – это если говорить об обонянии. Слух же и вовсе ловил только звуки наших шагов и шумноватое дыхание старшего из надзирателей.

Возможно, пытливый ум мой обнаружил бы и четвертую странность, и пятую, и следующие по порядку, но не получилось – мы, наконец, пришли.

Даже лязг разных дверей в этой необычной тюрьме звучал странно: громко и совершенно одинаково, будто кто-то на миг запускал нужную звуковую запись.

Так вышло и с той дверью, что отделяла долгий и бессмысленный коридор от третьего – считая камеру – помещения, увиденного мной в этом… Наверное, здании.

– Арестованный доставлен для допроса! – возгласил один из моих конвоиров, войдя прежде меня в новую дверь. Фамилия моя, при этом, названа не была.

– Введите! – потребовал суровый голос, сильно напомнивший мне один из слышанных ранее – во дворе тюрьмы.

Никто меня не ввел, не втащил в дверной проем и даже не толкнул побудительно: вошел я совершенно сам.

Новое помещение от камеры, в каковую я был водворен ранее, отличалось не сильно: имело те же линейные размеры, бетон в качестве материала пола, потолка и стен, даже лампочка висела точно такая же, как в покинутой мной камере. Единственно только, в этом помещении не оказалось Большова-Муззина, а еще – коек и санитарного блока.

Будто в качестве компенсации, здесь были стол и два стула: один – большой, и, наверное, удобный, стоял позади стола, второй, даже на вид жесткий и крепкий, был привинчен к полу прямо посередине комнаты.

Мне не дали усесться самостоятельно, но усадили – я не сопротивлялся – на тот, второй, стул, руки сковали за спиной и прицепили к чему-то – может, нарочитому крюку, вбитому в тыльную сторону прочной спинки стула.

За столом, прямо напротив меня, восседал человек – самой что ни на есть базовой породы, хомо сапиенс сапиенс, без субвидовой приставки, и, как мне сообщил уже нюх, даже малой примеси иных народов и рас.

Он оказался одет странно. Я бы назвал это парадной версией той же формы, что носили другие служащие тюрьмы. Лицом – строг и суров, прической – сед и коротко, но с претензией, стрижен. На столе перед человеком я увидел архаичного вида эфирную лампу, направленную сейчас в мою сторону, но выключенную – видимо, до поры.

– Оставьте нас, – скучным голосом и отчего-то по-британски потребовал человек в парадной форме.

Эта несчастная дверь опять лязгнула, и снова совершенно так же, как до того! Я дернулся и повернул рефлекторно голову в ту сторону… Впрочем, долго отвлекаться мне не дали.

– Ну что, Амлетссон, – начал оставшийся в помещении, не глядя, отчего-то, мне в глаза, – допрыгался?

– Не возьму в толк, о чем это Вы, – я решил: раз со мной не здороваются, не буду вежлив и я сам. – Кстати, разве Вы не должны мне сейчас представиться и… Не знаю, например, сообщить о моих правах? Завести протокол?

– Права, протокол… Грамотный? – тускло уточнил мой собеседник, все так же не поднимая глаз. – Это хорошо, что грамотный. Протокол будет, подпишешь.

– И все же: кто вы такой? – неожиданно для себя самого принялся настаивать я. Чутье подсказывало: ничем хорошим такая вот фронда не закончится, но когда я слушал собственное чутье?

– Я вот не пойму: ты такой смелый, потому, что тупой, или такой тупой потому, что смелый? – уточнил – вроде бы – офицер тайной полиции. – Или думаешь, тебя выручат… Помогут твои дружки и подельники?

– Какие еще подельники? – удивился я.

– Для протокола, – сообщил собеседник куда-то в стол, – обвиняемый настаивает на том, что действует в одиночку.

– В чем меня обвиняют? – удивился я. Непонятная эта история все менее меня пугала, я же, когда перестаю чего-то бояться, обычно злюсь, и не всегда на себя самого. – Не понимаю…

– Ничего, сейчас поймешь, – содержание фраз удивительно контрастировало с интонацией и мимикой: казалось, ведущий допрос специалист вовсе не заинтересован в происходящем, более того, прямо сейчас уснет.

– На дружков не надейся. Они… уже v razrabotke.

– Извините, я не понял последнее слово, – почти повинился я. – Не могли бы вы…

– Не придуривайся! – даже удар кулаком по столу отчего-то вышел тихим и бесцветным. – Бабу твою рыжую, которая бывший – это слово собеседник выделил отдельно – товарищ Стогова. Так вот, ее час назад расстреляли при попытке к бегству. На бывшего старшего майора тоже не надейся – его сейчас допрашивают компетентные товарищи. Жаль, синемордый не моего полета птица, уж я бы пару вопросов задал…

Мне показалось, или в речи офицера впервые послышалось что-то, похожее на эмоцию?

– Как – расстреляли? – За что? – опешил я.

Переводчика Анну Стогову было нечеловечески жаль. Еще – гораздо сильнее – стало жалко самого себя: если советская sistema с такой необычайной легкостью избавляется от своих же частей и пусть бывших, но офицеров, чего может ждать от той самый обычный иностранный профессор?

– Был бы человек хороший, а уж за что – товарищи разберутся, – на этот раз офицер даже улыбнулся – по-прежнему, не встречаясь со мной взглядом. – И вообще, Амлетссон, я бы – на твоем месте – думал сейчас не о посторонних – я-то знаю, что все советские тебе, на самом деле, посторонние – людях, а о себе самом, шпионская твоя морда. Ты ведь тоже, знаешь ли, не бессмертен…

Происходящее, несмотря на озвученные страшные новости, все больше представляло собой фарс: мне даже казалось, что я не сам принимаю во всем этом участие, но смотрю новейшую визио-постановку: трехмерную, с наведенными запахами и полным потому эффектом присутствия.

Сами знаете – переозвучка и пересъемка древних шедевров снова вошла в моду, и сейчас вокруг меня будто бы разворачивалось действие старинного шпионского детектива.

Я, получается, главный герой. Вести себя нужно адекватно: никому не верить, ничего не бояться, ни о чем не просить.

Я так решил, и немедленно, как это по-советски, oborzel.

– А Вы ведь так и не представились, – я принял максимально независимый вид – насколько это было возможно для псоглавца, пристегнутого к стулу, невыспавшегося, голодного и отсидевшего себе весь хвост. – И знаете, что… Пожалуй, я отказываюсь принимать участие в допросе. Отвечать там, слушать весь этот бред… Делайте, что хотите!

И ведь сделали, сволочи!

Кажется, офицер нажал какую-то кнопку – дверь вновь прозвучала громко, и в допросную вошли давешние мои конвоиры: сначала один, потом второй. Я их не видел: меня ведь пристегнули к стулу, да так, чтобы дверь оказалась вне поля моего зрения, но запах спрятать куда сложнее, чем свет, одорические же портреты обоих я составил уже довольно точно, составил и запомнил.

– Протокол семь. Приступайте! – потребовал вроде-бы-офицер. Эти двое приступили.

Потом меня облили водой, и я очнулся.

Конечно, между приказом и водными процедурами прошло некоторое время… Но мне не очень хочется вспоминать то, чем эти минуты – казавшиеся субъективно часами – были заполнены.

Никому не нравится, когда его бьют, а он не может ни уклониться, ни дать сдачи… Профессор Амлетссон в этом смысле исключения не составляет.

– Моя фамилия Иванов, я – командир комитета государственной безопасности Союза ССР в звании… Неважно, каком. Ну что, мне еще раз представиться? – нехорошо ухмыльнулся офицер. – Или достаточно для первого раза?

– Ошень фрияфно, – прошамкал я разбитой пастью. – Фпафиво, фатит!

– Неважно ты, Амлетссон, владеешь советским языком, – тонко пошутил офицер. – Похуже, чем твой инициативник… Который американец, и, якобы, коммунист.

Тем временем, ошейник перестал действовать вовсе – прямо сейчас, в эту самую секунду. Я ощутил тонкий ручеек эфирных сил, вливающийся в мою, до того опустошенную, ментальную сферу – и поступил так, как, верно, любой бы сделал на моем месте: направил эти силы куда-то в сторону центра регенерации… Края пасти зажили почти сразу, и я смог нормально говорить.

– Вы что, взяли Хьюстона? – не знаю, зачем прямо сейчас мне была нужна эта информация, но вопрос я задал.

– Дениса? – удивился офицер. – За что? Он, конечно, так себе коммунист, да и в Союз сбежал от преследования чисто уголовного, но такими сотрудниками, знаешь ли, не разбрасываются!

– Сотрудниками? – поразился я. – Он что, тоже офицер кей-джи-би?

– Не офицер, – поморщился мой собеседник, все больше приобретающий черты нормального человека с обычными его эмоциями. – Seksot. Секретный сотрудник. Твой личный куратор, Амлетссон… По нашей линии.

Верить офицеру тайной полиции не хотелось, но слишком многое говорило в пользу его, офицера, правоты… Задиристое поведение инженера, странные его откровения… Многие мелочи, на которые я сначала не обращал внимания, теперь обрели целостность и логику существования. Получалось, что все вокруг меня совершенно иное, чем представляется!

– Кстати, а ведь не врут, а я не верил, – почти обрадовано сообщил Иванов. – Действительно, заживает все, как на собаке. В нашей работе это даже хорошо – некоторые воздействия… Проще говоря, бить тебя можно чаще, чем других обвиняемых. Почки твои – они тоже так умеют, ну, как морда?

– Не надо больше по почкам, пожалуйста, – почти униженно попросил я. – И вообще не надо. Просто скажите, что от меня требуется… Я ведь все еще ничего не понимаю! И не знаю, что со мной сделают…

– Мы тебя, конечно, не расстреляем, – посулил полицейский. – И даже не повесим, хотя стоило бы. Посидишь немного в специальной тюрьме – с годик или два. Не здесь, конечно, немного подальше – на востоке. Там тебя окружат хорошие, добрые люди, будут кормить три раза в день и почти не станут заставлять трудиться. Еще там прохладно… Гораздо холоднее, чем даже в здешних краях. Ты ведь мохнатый, значит, любишь, когда холодно?

– Magadan? – оторопело предположил я. – Или Kolyma?

– Какое похвальное знание советской географии, – делано порадовался Иванов. – Ну конечно, шпионов же обязательно готовят…

– Может, меня просто вышлют? – предположил я. – Ну, раз уж меня считают шпионом… Обменяют на кого-то из ваших?

– Да кому ты нужен, – пожал плечами офицер. – Менять тебя еще… Много чести!

– Простите, товарищ Иванов, – вдруг решился я. – Я ведь сейчас на допросе, а вы меня ни о чем не спрашиваете!

– Для тебя, suka, гражданин Иванов! – вдруг разъярился и тут же успокоился офицер. – Вопросы… Будут. Не сейчас, потом!

И, обращаясь к все той же паре то ли конвоиров, то ли палачей, Иванов крикнул: – увести обвиняемого!