Цитаты из книг автора «Мария Парр»

такой противный человек, что по-хорошему его надо бы засунуть в стиральную машину и прополоскать ему мозги

Ты идешь, как ни странно, правильно.

Остаток каникул был таким прекрасным, какими бывают только зимние каникулы в Глиммердале. Нет нужды рассказывать об этом, назову лишь ключевые слова: новые друзья, сани, костер, вкусные обеды, смех, крики и скрипка. Но один человек так и не смог включиться в общее беззаботное веселье. И это Гунвальд. Каждый вечер, отправив всех спать, он сидит на кухне с письмом в руках и о чем-то думает. И каждый вечер принимается писать ответ. А наутро выкидывает его в мусорную корзину и стоит, печально и безнадежно запустив руки во всклокоченные волосы. — Хейди... — шепчет он одним таким утром. Короткое имя дрожит в воздухе. Никто не произносил его тридцать лет.

После их отъезда стало очень тихо. Тоня тоже засобиралась. И вдруг повернулась к Гунвальду. — Представь себе — иметь папу, который звонит только в день рождения! Она резко натянула шапку на рыжую гриву. Потому что она разозлилась, думая об этом. — Мы должны устроить им лучшие в мире каникулы, Гунвальд, — сказала она, распахивая дверь. Гунвальд не ответил, и она снова повернулась к нему. Он стоял и смотрел в темное окно. — Гунвальд? — Угу. — Все-таки хорошо, что у тебя есть я. Тоня ушла, а Гунвальд еще долго стоял в темной кухне. В ушах у него звучали полные боли и обиды слова Брура, когда тот говорил, что папа никогда не звонит и не пишет. Всем своим тролличьим сердцем Гунвальд хотел бы узнать, о чем думает этот папа из Дании, которого он никогда не встречал. Постояв так, Гунвальд подошел к книжному шкафу и достал с

А у Тони прямо живот разболелся, так не хватает ей сейчас мамы. Тоне хочется сесть под бочок к этой незнакомой женщине с добрыми глазами, прижаться к ней и почувствовать, как это бывает. Но она только улыбается ей со своего края стола.

— Ему наплевать на нас! Если б он о нас думал, мы не торчали бы в этом проклятом кемпинге. Мы бы поехали в Данию! Но он всегда талдычит, что сейчас у него другие планы, он никогда нас не навещает, никогда не пишет, он... Братья как будто не замечают, что вокруг чужие люди. Уле схватил половник и запузырил им в стену, так что соус вздрогнул. — Сам ты придурок! — крикнул Уле и выскочил на мороз. Дверь за ним бухнула, сотрясая весь дом. Тоня, сидя на скамейке, ждет, что Гунвальд сейчас всё уладит. Но Гунвальд стоит как изваяние. — Простите, — говорит Брур тихо. Неужели Гунвальд не вмешается? Неужели Гунвальд не пожалеет Брура и не скажет, что всё в порядке, ничего страшного, а потом не сходит за Уле и не наведет мир? Очень не скоро до Тони доходит, что Гунвальд и не собирается ничего предпринимать.

И вдруг Уле говорит: — Наш папа тоже умеет готовить такое жаркое. — Что? Гунвальд вываливает мясо в соус, не выронив ни кусочка мимо. — Этого он не умеет, — говорит Брур по другую руку от Гунвальда. — Умеет! — упрямо кричит Уле. — Папа не умеет готовить оленину, Уле. Папа придурок. В голосе Брура металл. — Что ты сказал? Возьми свои слова обратно! — вскидывается Уле. Но Брур не намерен ничего брать обратно. — Папа придурок. Он не умеет готовить оленину, он никогда не звонит, он... — Он звонил в мой день рождения!

Потом Тоня легла, но ей не спалось. Не так легко заснуть после дня, в котором всё перевернулось вверх дном. По всему Глиммердалу сегодня людям не спится. В беседке сидит бывший тролль и играет на скрипке из-за письма в коричневом конверте. На другом берегу реки Тоня с рыжей львиной гривой вслушивается в звуки скрипки и думает о драке с мальчишками и об Анне Циммерман. А в кемпинге «Здоровье» Клауса Хагена, вдали от музыки, лежат, уставившись в потолок, и тоже не спят двое мальчишек. Тоня не может знать, что на самом деле братья ходили искать ее. Ей невдомек, что задира сейчас глотает слезы в кемпинге Хагена, потому что по неведомой причине он всегда вместо «здрасте» кидается на человека с кулаками. И она не знает, что на соседней кровати лежит, к счастью, второй мальчик, и он утешает и жалеет брата и говорит, что это была совсем короткая и вполне вежливая драка и что в жизни черная полоса обязательно сменяется белой, пусть сейчас черная полоса и затянулась. Человеку многого не дано знать, к сожалению.

Но когда Тоня вечером легла спать, в беседке Гунвальда одиноко горел свет. И звуки скрипки наполняли долину. Красивая и печальная музыка сделала с Тоней что-то необычное. Тоня сложила руки и очень серьезно сказала: — Господи, прошу тебя, позаботься обо всех, кого мучают любовные страдания, особенно о Гунвальде, а то что же он играет в беседке на скрипке зимой по ночам. Аминь. И еще, — добавила она, — эти мальчишки... Нет, ладно, ну их. Аминь.

— Много, много лет тому назад Анна Циммерман была моей девушкой. Гунвальду, похоже, пришлось собрать все силы и волю, чтобы выговорить это. — У тебя была невеста? Тоня смотрит на заношенный свитер, на торчащие лохмы, на всего Гунвальда. У него была невеста?! — Представь себе, была, — сердито огрызается Гунвальд. — Так это у тебя любовные страдания, да? — осторожно спрашивает Тоня. К любовным страданиям Тоня относится с большим уважением. У нее самой их никогда не бывало, зато у тети Эйр были, да такие, что весь старый дом стоял на ушах. Тетя неделю провалялась в кровати и отказывалась встать, пока чума не выкосит под корень всех этих мужиков, мерзавцев таких, — вот как она говорила. И если у Гунвальда то же самое, то это даже неплохо, что он всего лишь сидит зимой по ночам в беседке. — Какие еще любовные страдания? Что ты выдумала, шумиголова?