Цитаты из книг автора «Герман Мелвилл»

Для Стабба Моби Дик просто кит. Он воспринимает его в рамках своей профессиональной деятельности. Его сознание индифферентно. Оно только регистрирует явления, не ища в них скрытого смысла и не докапываясь до их существа и общего значения. У Ахава сознание проецирующее. Для него Моби Дик лишь некий внешний объект, на который он переносит субъективные представления и идеи, живущие в его мозгу. В его сознании Белый Кит превращается в средоточие мирового Зла. Именно поэтому сознание Ахава трагично. Он не может уничтожить Зло, даже если уничтожит Кита. Для него открыт только один путь – самоуничтожение. Любой персонаж, которого Мелвилл сталкивает с Китом, становится участником эксперимента. Среди всех возможных типов познающего сознания Мелвилл отдает предпочтение сознанию созерцательному. Носителем его в романе становится Измаил, которому в финальной части автор вновь доверяет повествование. Для него Моби Дик – олицетворение мира, космоса, Вселенной. Сила, энергия, мощь и даже белизна Кита порождают в сознании Измаила ужас своей бесцельностью, бессмысленностью и безразличием. В них нет ни добра, ни зла, ни красоты, ни уродства. Во Вселенной Измаила нет никакой разумной высшей силы: она неуправляема и лишена цели. В ней нет ни Бога, ни провиденциальных законов. Здесь нет ничего, кроме неопределенности, безмерности и бессердечной пустоты. Вселенная безразлична к человеку. Стало быть, людям нечего надеяться на высшие силы. Их судьбы зависят только от них самих.

происходят иной раз смертельные схватки, и все из-за любви.

на целую жизнь. И потому эти сердца, хоть каждый раз их боль бывает мимолетна, скапливают в себе за жизнь целые века скорби, составленные из непереносимых мгновений; ибо у благородных душ даже не имеющая измерений точка их центра обширнее, чем круги более низменных натур.

За одно мгновение великие сердца подчас переживают в острой муке всю ту сумму мелких страданий, какие у слабого человека бывают милосердно растянуты

Ты верен мне, малыш, как верен круг своему центру

чтобы остановиться у последней, – от младенческой бессознательности, через бездумную веру детства, через сомнение подростка (всеобщий жребий), скептицизм, а затем и неверие к задумчивому отдохновению зрелости, которое знаменуется словами «Если б». Нет, пройдя одну ступень, мы описываем круг еще и еще раз и всегда остаемся одновременно и младенцами, и детьми, и подростками, и мужчинами с вечным «Если б».

путаные, обманчивые нити жизни плетутся утком по основе: прямо – штили, поперек – штормы, на каждый штиль – по шторму. В этой жизни нет прямого, необратимого развития; мы движемся не по твердым ступеням,

Но он поборол свои чувства, выпрямился почти спокойно и, уходя из каюты, задержался на секунду у двери: – Ты обидел, но не оскорбил меня, сэр; и все-таки я прошу тебя: остерегись. Не Старбека – ты бы стал только смеяться, но пусть Ахав остережется Ахава, остерегись самого себя, старик.

ни выражал бы нежный, округлый, гермафродический образ Сына на итальянских полотнах, где полнее всего воплощена его идея, изображения эти, лишенные каких бы то ни было признаков силы, говорят лишь о той отрицательной, женственной силе покорности и долготерпения, которая для всякого, на кого она снисходит, составляет отличительную черту его учения.

Надо вам сказать, джентльмены, что приборка палубы в море – это такая работа, которая выполняется каждый вечер в любую погоду, кроме сильнейших штормов; известно, что она производилась даже на судах, уже буквально идущих ко дну. Такова, джентльмены, неизменность морских обычаев и инстинктивная любовь к порядку в моряках, из которых иные откажутся утонуть, не умывшись предварительно.