Цитаты из книги «Дневник Анны Франк»

И если мне даже придется писать самой королеве, я не остановлюсь, пока не добьюсь своего! Все меньше и меньше я теперь завишу от своих родителей. Несмотря на молодость, во мне больше жизненной стойкости и у меня более ясное и точное представление о правде и справедливости, чем у мамы. Знаю, чего хочу, у меня есть цель, свое мнение, у меня есть своя вера, своя любовь. Дайте мне быть такой, какая я есть, и я буду счастлива. Я знаю, что я – женщина, женщина с сильной душой, с большим мужеством. И если бог оставит меня в живых, я достигну большего, чем достигла моя мама. Я не останусь незаметной. Я буду работать в большом мире, работать для людей. Теперь я знаю, что мужество и жизнерадостность – самое важное на свете! Анна.

Когда человек в тоске, она ему советует: «Думайте о том, сколько на свете горя, и будьте благодарны, что вам это не приходится переживать».

Бог дал мне очень много – и совсем незаслуженно, – а я все равно каждый день делаю что-нибудь не так.

Марго и господину ван Даану хотелось бы прежде всего лечь в теплую ванну, налитую доверху, и понежиться в ней по крайней мере с полчаса; фру ван Даан – пойти в кондитерскую и до отвала наесться торта; Дуссель знает одно – ему лишь бы снова увидеть свою жену, свою Лоттхен; мама мечтает о чашке кофе; папа первым делом навестит господина Воссена; Петер побежит в кино. Ну, а я? Я бы от счастья не знала даже, с чего начать.

быть такой злой, как ты можешь доставлять матери столько страданий?» Они ждут, чтобы я извинилась. Но я не могу, я сказала только правду, и раньше или позже мама все равно должна была узнать об этом. Мне кажется, что я стала равнодушнее и к укоризненным взглядам отца и к слезам мамы. Они впервые почувствовали то, что меня мучает непрестанно. Могу только пожалеть маму, но исправить наши отношения – ее дело. А я буду молчать, невозмутимо переносить все и не бояться правды. Лучше сразу откровенно все высказать, раз уж это нужно. Анна.

ко мне на постель и сказала очень робко и ласково: «Анна, папа сейчас прийти не может. Хочешь, я прочту молитву с тобой?» А я сказала: «Нет, мама, не хочу!» Мама встала, постояла около моей постели и потом медленно пошла к дверям. Вдруг она обернулась и с грустным лицом проговорила: «Я не сержусь, насильно любить не заставишь!» У нее потекли слезы, и она ушла. Я не пошевелилась, хотя сразу почувствовала, как нехорошо и грубо с моей стороны отталкивать ее, но я иначе не могла. Не могу лицемерить, не могу против воли заставить себя молиться вместе с ней, просто не могу! Мне жаль маму, глубоко жаль, потому что в первый раз я почувствовала, что мое отношение ей не безразлично. Я видела, с каким огорчением она сказала, что насильно любить не заставишь. Мне трудно выговорить правду вслух, но все-таки это правда: она сама оттолкнула меня. Она сама виновата, что я стала бесчувственной ко всяким проявлениям ее любви ко мне из-за ее бестактных замечаний, ее грубых шуток над тем, над чем я шутить не позволяю. И как во мне все сжималось от ее жестокости, так теперь сжимается сердце у нее, когда она поняла, что любви между нами нет. Она полночи проплакала и почти не спала. Отец на меня смотреть не желает, а когда смотрит, я читаю в его глазах упрек: «Как ты можешь

тук в дверь» Ины Будьер-Баккер.

Суббота, 30 января 1943 г. Милая Китти! Я вне себя от бешенства, но должна сдерживаться! Хочется топать ногами, орать, трясти маму за плечи, – не знаю, что бы я ей сделала за эти злые слова, насмешливые взгляды, обвинения, которыми она меня осыпает, как стрелами из туго натянутого лука. Мне хочется крикнуть маме, Марго, Дусселю, даже отцу: оставьте меня, дайте мне вздохнуть спокойно! Неужели так и засыпать каждый вечер в слезах, на мокрой подушке, с опухшими глазами и тяжелой головой? Не трогайте меня, я хочу уйти от всех, уйти от жизни, – это было бы самое лучшее! Но ничего не выходит. Они не знают, в каком я отчаянии. Они сами не понимают, какие раны они мне наносят! А их сочувствие, их иронию я совсем не могу выносить! Хочется завыть во весь голос! Стоит мне открыть рот, – им уже кажется, что я наговорила лишнего, стоит замолчать, – им смешно, каждый мой ответ, – дерзость, в каждой умной мысли, – подвох, если я устала, – значит, я лентяйка, если съела лишний кусок, – эгоистка, я дура, я трусиха, я хитрая – словом, всего не перечесть. Целый день только и слышишь, какое я невыносимое существо, и хотя я делаю вид, что мне смешно и вообще наплевать, но на самом деле мне это далеко не безразлично. Я попросила бы господа бога сделать меня такой, чтобы никого не раздражать. Но из этого ничего не выйдет. Видно, такой я родилась, хотя я чувствую, что я вовсе не такая плохая. Они и не подозревают, как я стараюсь все делать хорошо. Я смеюсь вместе с ними, чтобы не показывать, как глубоко я страдаю. Сколько раз я заявляла маме, когда она несправедливо на меня нападала: «Мне безразлично, говори, что хочешь, только оставь меня в покое, все равно я неисправима!» Тогда мне говорят, что я дерзкая, и дня два со мной не разговаривают, а потом вдруг все забывается и прощается. А я так не могу – один день быть с человеком страшно ласковой и милой, а на другой день его ненавидеть! Лучше выбрать «золотую середину», хотя ничего «золотого» я в ней не вижу! Лучше держать свои мысли при себе и ко всем относиться так же пренебрежительно, как они относятся ко мне! Если бы только удалось! Анна.

Каждый ребенок должен сам себя воспитывать». Другие могут только давать советы или указания. Но окончательно сформировать свой характер человек может только сам, своими руками.

Пока все это существует, – думала я, – пока я живу и вижу это яркое солнце, это безоблачное небо, я не смею грустить!» Если у человека горе, если он одинок и несчастен, ему лучше всего выйти на волю, где он будет наедине с собой, наедине с небом, с природой, с богом. И тогда, только тогда чувствуешь, что все так, как надо, что бог хочет видеть людей счастливыми среди простой, прекрасной природы. И пока это так, – а так будет всегда, – я знаю, что при любых обстоятельствах есть утешение в любом горе, и я твердо верю, что природа облегчает всякое страдание.