Через призму цвета

Ударом прозвучало сообщение о недоразвитии трех средних пальцев на левой ручке новорожденной, вместо них торчали три бугорка.

– Может, вырастут? – с надеждой обратилась Валя к доктору.

– Это будет такая же неожиданность, как и то, что их нет! – умно произнесла врачиха и вдогонку добавила, – рожать вовремя надо!

Валя со страхом ждала реакции мужа на такую новость, в ответ через сутки получила записку: «Оставь в больнице!»

Они поздно поженились, ей тридцать пять, а мужу и вовсе пятьдесят. Музыкант, скрипач, ему совершенно не нужна была семья из-за его постоянных гастролей, но мама убедила, что, когда ее не станет, он пропадет без женской руки. Глеб выбрал Валю: «Гармоничная! – отметил он, – Эта не будет привлекать ненужного внимания, но и выйти на люди с ней не стыдно!» Ухаживания были недолгими, Валя ответила согласием, и вскоре они расписались.

Никто не приехал забирать Валентину, а она, как бы предчувствуя, все детские вещи для выписки взяла с собой.

Валя своим ключом открыла дверь, у порога оставила дорожную сумку и, не снимая пальто, прошла в спальню. Она бережно положила на кровать дочку, развязала розовые ленты, стягивающие одеяло, и ослабила пеленки. Девочка, почувствовав свободу, потянулась во сне, кривя мордашку. Валя улыбнулась, но вдруг ощутила чей-то взгляд – в дверях стояла свекровь с перекошенным от злости лицом.

– Принесла-таки в дом урода!

– Ну зачем вы так, это лишь пальчики…

– Сначала пальчики, потом выяснится, что умственно отсталая! – Уходя, с визгом добавила, – у нас в роду таких не было!

Валя с испугом оглянулась на дочь, та безмятежно спала.

Скрипнула входная дверь, и тут же зашаркали ноги свекрови – упредить сына, подготовить! Глеб вошел в их спальню и хлопнул дверью перед носом матери.

– Ну, показывай, коль принесла! – сказал он, не глядя на жену.

Валя поспешно вытащила ручку младенца из распашонок.

– Всю разворачивай!

Она раздела девочку догола, та морщила личико, а потом открыла еще замутненные голубые глазки и смотрела на нависших над нею родителей.

– Переверни! – потребовал муж. Валя положила девочку на живот, и тут она расплакалась. Она плакала с обидой, взахлеб, будто понимая, что ее разглядывают, ища брак на ее маленьком беззащитном тельце.

– Только пальчики, – тоже с обидой в голосе вторила девочке Валя, – здоровенькая она!

– Я мечтал, что моя дочь будет скрипачкой, уже скрипку приглядел, а ты кого родила? Ущербную! Не было у нас в роду таких, правильно мама говорит!

– Врачи сказали …

– Не перебивай! Ты сейчас откроешь окно и выйдешь из комнаты. Будет плакать – не входи!

– Ты что говоришь такое, на улице март, мороз еще, она же умрет!

– Выбирай, я или она! – муж выскочил из комнаты.

Валентина спешно укутала в пеленки дочь, потом дала ей грудь, чтобы та успокоилась. Пока дочка сосала, она принимала решение. «Проживем, малышка!» – и ночью они тихо ушли.

Поселились у мамы в городке Курской области. Мама вышла на пенсию, а Валя закончила бухгалтерские курсы и стала работать. Марта, именно так и назвала дочь Валентина, росла умной и талантливой девочкой. Конечно же, она обращала внимание на свою ручку, но Валя ей как-то сказала: «У тебя Божья отметина, это особый знак!» И дочь больше не приставала. А когда она брала в руки краски или карандаши, то забывала обо всем! По иронии судьбы, она была левша, но вынуждена была развивать и правую руку. В результате рисовала обеими: основной рисунок наносила правой, а потом, зажав кисть или карандаш своими двумя пальцами левой руки, она вырисовывала мелкие детали. И сразу картина становилась выразительной! В свои четыре года она знала множество оттенков: аквамариновый, амарантовый, бирюзовый…, и использовала в своих картинах. Иногда она признавалась маме:

– Я закрываю глаза, и сразу соседская беленькая собачка, когда лает, становится лиловой!

А по дороге из детского сада рассказывала:

– Воспитательница, когда сердится, бывает то цвета свеклы, то лаванды!

– Фантазерка! – думала Валя.

Бабушка водила маленькую Марту в кружок, а уже с шести лет ее отдали в художественную школу.

О девочке заговорили, в школе устраивали ее персональные выставки. В работах Марты уже просматривался собственный почерк, а цвета имели приставку глубокий – карминный, зеленый, коралловый. «Малышка Анри Матисс!» – с таким заголовком в рубрике «Новости из провинции» вышла заметка в «Литературной газете» с тремя работами Марты.

Однажды в их квартире зазвонил телефон, подошла Валя.

– Это Глеб, здравствуй!

– Глеб?

– Я прочитал о нашей дочери в газете.

– Вот как – нашей! Ты отказался от нее.

– Но она носит мою фамилию, кстати, спасибо за это! Я тебе деньги высылаю… иногда.

– Это дочке на образование.

– Я буду больше присылать…, а мама умерла, я один остался.

– Соболезную.

– Марта знает про меня?

– Знает.

– Можно, я с ней встречусь?

– А как же ее уродство, пальцы ведь не выросли!

– Прости меня, я был глуп, слушал мать.

– Марта особенный ребенок, чувственный, она живет в своем мире цветов, своим появлением ты можешь разрушить ее гармонию. Не сейчас! – Валя положила трубку.

Марта еще училась в Художественном институте в Москве, а ее работы уже имели успех на выставках художников, их покупали. Цвет по-прежнему играл главную роль, он цеплял и приковывал взгляд и был основой ее картин, его хотелось изучать, понимать, давать ему название. Постепенно природные мотивы сменились сюжетами с людьми, здесь тоже чувствовалось влияние Матисса. Лица были нарисованы широкими мазками, и лишь отдельные черты тщательно вырисовывались левой рукой с зажатой двумя пальцами кистью.

Как-то однажды возле института ее остановил мужчина, он был в возрасте. Его костюм отличался умело подобранной цветовой гаммой, что сразу отметила про себя художница.

– Марта, можно без церемоний? Меня зовут Глеб Николаевич, тебе о чем-то говорит это имя?

– Вы мой отец? – растерялась девушка.

– Давай на «ты», Марта! Ты без меня выросла красивой, умной, талантливой. Времени у меня мало – я ведь уже старик!

Девушка не знала, что говорить, и выпалила наспех:

– Мне надо на лекции!

– Дочка, я жду тебя после занятий по этому адресу— он протянул листок.

Когда Марта вошла в квартиру, первое, что увидела – свою картину! Она висела по центру и занимала весь проем в стене.

– Ты ее купил? И понял, о чем она?

– Ну конечно! Вот сидит женщина, облокотившись на спину мужчины. Это же мама, да? А мужчина, мне кажется, что я. Привстал, чтобы уйти, и мама потеряла опору и слегка завалилась назад, ее руки раскинулись, и в следующий миг она должна упасть. А наши ноги вязнут в зыбком песке. Ну скажи, я правильно понял сюжет, это ведь мы с твоей мамой? И назвала ты картину «Мгновение», ведь секунда – и все разрушится! Все, как у нас. А каких глубоких тонов краски – желтые, зеленые, фиолетовые!

– Но ты не увидел главного, видишь, из-под руки мамы видна маленькая фигурка девочки, вот это воздушное розовое пятнышко – это я бегу на помощь, чтобы остановить мгновение!

– Дочка, прости меня! – Глеб взял ту самую руку Марты и поднес к губам, но она отдернула ее.

– Я не знаю, почему ты бросил нас, мама так и не объяснила, или не захотела, но все это время я видела тебя «фиолетовым». Я все вижу через призму цвета, возможно, и ты в моем представлении «перекрасишься», и тогда я напишу другую картину.

– Я перекрашусь, ты же мне поможешь? И еще музыка! Только позволь быть рядом, дочка! Ведь нас осталось только двое!

– А мама?

Глеб задумался, а потом, как тогда в далеком прошлом, заговорил в том же тоне, но уже с дочкой:

– Она украла тебя у меня, не позволила встретиться раньше! Это не прощается. Когда умерла моя мать, я остался совсем один…

Марта молча слушала, и все вглядывалась в этого человека, еще вчера совсем незнакомого, а сегодня уже претендующего на роль отца. А Глеб продолжал:

Это все будет твоим, –он обвел руками пространство вокруг себя, – а наш союз даст нам обоим особый подъем. Я опять начну гастролировать, а ты будешь ездить со мной, заботиться обо мне, и писать свои картины. Я покажу тебе мир, он такой разноцветный! Мы поедем на родину Матисса!

Глеб возбуждался, в ход пошли руки, он ими то взмахивал, то будто водил кистью в воздухе. Марта же, чем больше слушала, тем меньше интереса он вызывал в ней. Она медленно обвела глазами комнату, и обратила внимание на фиолетовый оттенок обоев с чернильным витиеватым рисунком, на бледно – сиреневые шторы, на изящные, лавандового цвета чашечки с фиолетовым ободком. Она почувствовала, что устала от его словесного потока и от этой депрессивной комнаты. И тут до ее слуха донеслось:

– Я заметил, что ты меня не называешь папой, это ее влияние! И вообще, дочка, мы с тобой люди творческие, а мама, ну что мама…

Марта, не дав ему договорить, вдруг произнесла:

– И все-таки, ты фиолетовый!

Повернулась и ушла, закрыв дверь дома, который, как она почувствовала, никогда не станет родным.