Когда я обнаружил в боли и даже в самом стыде примесь чувственности, я стал испытывать не страх, а скорее желание быть наказанным снова.

Жан-Жак Руссо

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из окна спальни Арсению видно покойное летнее небо и макушки березок на ведущей к усадьбе аллеи. Воздух нынче необычайно прозрачен и неподвижен – на березах ни листика не шелохнется. Арсений лежит на кровати и глядит за окно, наверное, целую вечностью. Все эти дни, покуда его донимала лихорадка, в голове Арсения бормотали, читали нотации, яростно спорили и ругались друг с дружкой, декламировали поэмы без конца и начала знакомые и вовсе незнакомые голоса. И вот теперь этот неумолчный гул понемногу стихает. Волны жара больше не ходят по телу, и кости не ломит. Арсений чувствует себя измотанным и слабым, но определенно, идущим на поправку.

Он откидывает одеяло и садится на кровати.

Сильно кружится голова. Так называемая, действительность кажется ненадежной, обманной, готовой вот-вот опрокинуться и перевернуться вверх тормашками.

Дверь открывается, и в спальню заглядывает сенная девка в ситцевом будничном сарафане.

 Арсений глядит на нее недоверчиво и хмуро.

– Арсений Захарович, это я – Ульяна, – говорит девица и быстро шагает через порог.

Ульяна подходит ближе, и Арсений узнает это округлое румяное лицо, русые косы и облупившийся от солнца нос картошкой.

– Вы, Арсений Захарович, сегодня на живого человека похожи, – говорит Ульяна и трогает ему ладошкой лоб. – И жара у вас нет.

Арсений проводит рукой по волосам и замечает, что волосы у него сальные и слиплись в какие-то сосульки. И сам он, наверное, ужасно грязный, и ночная рубашка пропиталась потом, а в спаленке душно и скверно пахнет.

Ему становится неловко.

– Ульяна, мне бы помыться.

– Баньку протопить? – спрашивает Ульяна.

– Нет, – подумав, отвечает Арсений.

После болезни он чувствует непривычную слабость в теле и боится, что до баньки не дойдет.

– Я бы в тетушкину ванну залез.

– Тогда нужно воды нагреть, – говорит Ульяна. – Ведра три. Я сейчас, мигом обернусь.

Ульяна быстро уходит, не затворив за собой дверь, Арсений глядит сенной девке вслед, а сам вспоминает, как Гликерии Павловне однажды вздумалось устроить в усадьбе водопровод, как в Санкт-Петербурге. Она даже заказала в столице внушительного размера чугунную ванну с ножками в виде львиных лап. Вода в ванну должна была подаваться по трубам с первого этажа, где планировалось оборудовать что-то вроде котельной. Ванну установили в комнате неподалеку от тетушкиной спальни и сделали слив, но дальше дело не пошло. Инженер, который взялся обустроить котельную, деньги понемногу пропил и сбежал восвояси в столицу. Стоит сказать, что тетушка не шибко расстроилась. Ванна ей очень нравилась, и она взяла моду в ней мыться, как столичные дамы, только вместо водопровода горячую воду носили в ведрах сенные девушки.

Когда шаги Ульяны стихают, Арсений, ухватившись за спинку кровати, осторожно поднимается на ноги и, пошатываясь, подходит к окну. Откинув шпингалет, Арсений, распахивает обе створки, ложится животом на подоконник и выглядывает наружу.

Воздух на улице пахнет скошенной травой и навозом, нагретой солнцем пылью, и какими-то полевыми цветами, и еще сотней запахов, которых ни в жисть не угадать.

Я был болен, напоминает сам себе Арсений.

В голове у него звенит солнечная пустота. И в этой пустоте будто скрывается, прячется что-то очень важное, о чем он позабыл, а теперь никак не может вспомнить. Так Арсений и стоит у окна, покуда в спальню снова не заглядывает Ульяна.

– Пойдемте, Арсений Захарович. Все готово.

На неверных ногах Арсений выходит в коридор.

– Вы на меня обопритесь, – говорит ему Ульяна.

Но Арсений, пошатываясь, идет сам, и лишь время от времени касается рукою стены. Ноги предательски дрожат, и каждый шаг дается с трудом.

– Неужто, это лихорадка там меня потрепала? Сил совсем нет…

– Она, лихоманка, – кивает Ульяна. – Доктор так и сказала – скифская лихорадка.

– Вот как, скифская, значит, – Арсений останавливается, чтобы перевести дыхание. – Признаться, я доктора совершенно не помню.

– А он один раз и приезжал. У вас был жар, вы тогда лежали в бреду. А доктор боялся заразиться и в спальню не заходил, так поглядел с порога. Он прописал вам хинин и тотчас уехал.

– Хинин, – повторяет Арсений и вспоминает стоящую на тумбочке склянку и тут же у него становится невыносимо горько во рту.

Стоя подле стены в сумрачном коридоре Арсений прислушивается к странной дремотной тишине стоящей в усадьбе.

– А почему так тихо?

– Так нет же никого, – отвечает Ульяна. – Новая хозяйка всех прогнала из усадьбы. Теперь живут в деревни. Остались только кухарка Матрена, ну, и я захожу прибраться.

– Какая еще хозяйка? – изумленно спрашивает Арсений. – О ком ты говоришь?

– Ну да, ну да, откуда же вам знать? Вы столько времени провалялись в бреду… А помните, что стало с тетушкой вашей Гликерией Павловной? Помните, как пришла телеграмма из Кисловодска? Вы в тот вечер и слегли с лихорадкой…

– Телеграмма. Тетушка, – повторяет Арсений и тут же вспоминает тот день и урок французского в беседке, и как ключница Серафима Ефимовна принесла телеграмму.

– Вашу тетушку, Гликерию Павловну, убило молнией посреди белого дня. Страсть-то какая! – восклицает Ульяна и торопливо крестится.

– Да, помню, – говорит тихо Арсений.

Нет больше Гликерии Павловны Балашовой. И нет больше прежней жизни, про которую думалось, что она неизменна и не будет ей конца. А новая жизнь еще не началась, только выступают из сумрака её нерезкие и размытые очертания.

Тетушки больше нет, повторяет Арсений и вспоминает доброе участливое лицо Гликерии Павловны, ее выцветшие глаза и седые собранные в пучок волосы, и ему становится горько от того, как часто он ее огорчал и платил неблагодарностью за ее безграничную доброту.

Арсений хмурится, украдкой вытирает выступившие на глазах слезы и, держась за стенку, бредет дальше по коридору…

Ванная комната невелика. Стены выложены изразцовой плиткой. Нижняя половина окошка задернута ситцевой занавеской в цветочек. А сама чугунная ванная гордо возвышается посреди, опираясь на когтистые львиные лапы. Из ванны поднимает пар, а подле стоит ведро с холодной водой, на случай, если покажется слишком уж горячо.

– Арсений Захарович, я вам чистое белье принесу, – говорит Ульяна и уходит.