© Миркина З.А., 2014

©Центр гуманитарных инициатив, макет и оформление, 2014

Предисловие

В этом мире людям труднее всего понять себя, а потому и понять друг друга. Это так нужно каждому из нас. Даже если мы говорим на одном и том же языке, какие разные смыслы, какой разный опыт мы вкладываем в одни и те же слова.

Опыт, который всю свою жизнь проговаривает Зинаида Миркина, это опыт слушания тайны жизни. Она умеет слушать закат, умеет слушать лес и море, она слышит молитву дерева, слышит свет и красоту даже самого неказистого человека.

Ее стихи и проза – это удивительные струны того невидимого инструмента, на котором она исполняет музыку, расслышанную ею в Тишине. Прикоснитесь к ним бережно – и они зазвучат и для вас.

Творчество Зинаиды Миркиной не умещается ни в одну из жестко очерченных религиозных традиций, но не потому, что противоречит им, а потому, что создает опыт диалога различных традиций. Ее творчество не умещается и в жестко очерченные рамки литературных жанров, не потому, что противоречит им, а потому, что говорит больше, чем обычно говорят стихи или проза. Но если встречу с Богом вынести за рамки культурных традиций, то что же тогда останется от культуры?

Вот уже много лет под Рождество дома, в своей квартире 3. Миркина устраивает удивительную елку. Елка созидается как собор. И она так же прекрасна, как лучшие храмы мира. На елку приходят и взрослые, и дети, на ней даже выросло несколько поколений. И когда при таинственном освещении, в сопровождении удивительной музыки 3. Миркина рассказывает сказку, каждый год новую, ваша душа словно бредет по лабиринту, в конце которого обязательно зажигается свет встречи и узнавания. Если вы познакомитесь с творчеством 3. Миркиной, то этот свет зажжется и для вас.

М. Курочкина

Озеро Сариклен (повесть)

Посвящаю эту повесть мужу моему Григорию Померанцу. Человеку, который чувствовал жизнь как чудо. Любовь его была совершенной, той самой, которая «изгоняет страх».

Зинаида Миркина

Пролог

Тень человека появляется в пустыне. Я не говорю о той тени, которую отбрасывает тело. Это не в счет. Я говорю о тени, которую отбрасывает душа.

Тень эта становится видна только тому, кто видел свою Душу.

Она становится видна только там, где видна душа.

Пустыня. Пусто. Нет ничего. Только одна Душа. Около самого Источника жизни. Душа подошла к Нему вплотную. Сейчас войдет. Сейчас сольется с Ним в одно. Но – между нею и Источником жизни вырастает тень. Она встает во весь рост и закрывает Источник.

– Отойди! – говорит человек. – Или я умру от жажды.

Тень не двигается с места. И только повторяет каждое движение души… Человек в пустыне. Он скрылся ото всех. Но от тени своей скрыться нельзя.

Она появляется перед всеми пустынниками. Даже перед самим Христом.

– Отойди, – тихо сказал Он.

– Нет, – ответила тень. – Ни один человек не смеет приблизиться к Источнику. Отойди и ты, ибо ты – человек.

Иисус не двигался с места. И тень не двигалась с места.

– Ты человек. Иди к людям, – сказала тень.

– Я пойду к людям только тогда, когда смогу спасти их. А спасу их только тогда, когда приведу их к Источнику жизни – к Отцу всего живого.

– Спасти всех людей… Привести их к Источнику жизни… – медленно проговорила тень. – Ты думаешь, люди хотят этого?

– Нет, люди не хотят этого. Я это знаю.

– А знаешь ли ты чего хотят люди?

– Знаю. Люди хотят получать дары из Источника жизни, но им совсем не нужен сам Источник.

– И люди правы, – оказала тень. – Слиться с Источником жизни – разве это посильно человеку?

– Только в этом спасение человека, – ответил Иисус. – Другого спасения нет.

– Итак, ты хочешь пойти против воли людей. Но знаешь ли ты, что тогда люди пойдут против твоей воли?

– Знаю.

– И ты знаешь, что вдет тебя?

– Знаю.

– И это тебя не останавливает?

Иисус молчал.

– Но чего ты добьешься?

Иисус молчал.

– Ты будешь висеть на кресте, – продолжала тень – люди будут вбивать гвозди в твои руки и ноги. Люди, те люди, ради которых ты не жалеешь жизни, будут глумиться над тобой и зверствовать, а души их, те самые души, которые ты хочешь спасти, будут еще при жизни гореть в аду. Этого ты добьешься? Это – твоя цель?

Иисус молчал.

– Глупец, ты ведь можешь стать властелином людей. Люди будут идти за тобой, как стадо. Они станут послушными овцами и не окровавят своих рук, и не осквернят душ. Что тебе стоит? Стань властелином людей!

– Чтобы ты стал моим властелином? – тихо ответил Иисус.

Теперь тень замолчала. Она удлинялась… Казалось, она протянется в бесконечность. Но вдруг перестала расти, а стала густеть и уплотняться.

– Я князь мира сего, – сказала она. – И всякий, живущий в этом мире, находится в моей власти. Или ты не человек?

– Человек. Сын человеческий.

– Так что же ты восстаешь против меня?

– Я не только человек. И ты это знаешь. Я сын Бога живого. Пусти меня к Отцу.

– Не слишком ли ты дерзок?

– Нет. Я говорю то, что есть. Я есмь. Я сущий. А ты – тень. Тебя не существует.

– Меня?!

– Да, тебя. Ты имеешь начало, и у тебя будет конец. А мне нет ни начала, ни конца. Я есмь воскресение и жизнь вечная.

– Жалкий человек. Ты смеешь произносить эти слова?!

– Я с тем и пришел в мир, чтобы их произнести. Я всех людей хочу привести к воскресению жизни вечной.

– Но ты никого не приведешь туда. Ты человек. Ты все-таки человек. Взгляни в грядущее. Ты все видишь? Ты выбираешь ЭТО? Ты ведь сам выбираешь ЭТО. Запомнил? Сам. И ни один ангел не придет к тебе на помощь. И никто не отрет кровавый пот на челе твоем. Ты понимаешь? Все? До конца?

Иисус молчал.

– Измени свою упрямую волю, – продолжала тень. – Ведь без твоей воли ничего не совершится.

Иисус молчал.

– Ты по-прежнему хочешь войти в Источник? Ты хочешь причаститься Создателю мира? Слиться с Ним в одно?

– Да. Хочу.

– И ты готов отвечать вместе с Ним за то, что он создал такой страшный мир? Готов?! Готов слушать проклятия всех этих бедных, жалких страдальцев? Если ты всемогущ, то ты – в ответе!

Откажись от всемогущества… Скажи, что я могущественнее тебя. И все будет по-другому.

– Ты – могущественнее меня?! Ты – тень моя.

– Вот как, тень. А ты – сущий… Но что ты сможешь сделать, когда люди будут тянуть к тебе руки, моля о помощи, а твои руки будут раскинуты по краям креста? Что?! Молчишь… Послушай, остановись. Призови себе в помощь легион ангелов. И этот же легион будет помогать всем слабым. И не будет в мире страдания. Понимаешь ли ты, от чего ты можешь избавить мир? Кликни легион ангелов – и с тобой ничего не случится. Все это увидят воочию и больше уже не буду сомневаться в том, что ты сын Божий. И не будет на земле множества вер и распрей и крови. Дай людям убедиться в том, кто Ты такой. Докажи им свою божественность.

– Доказать, чтобы тут же потерять ее?

Теперь замолчала тень. И в этом сгустившемся молчании раздались слова Иисуса:

– Ты хочешь, чтобы я доказывал свое собственное существование?

– Не твое. Твоей божественности, – прошептала Тень.

– Я и моя божественность едины. Я не расколот сам в себе. Тот, кто видит меня, видит мою божественность.

– Но люди будут глядеть на тебя во все глаза и не видеть твоей божественности.

– Да. Они будут глядеть на меня и не видеть Меня. Внешние глаза видят лишь человека. Только внутренние увидят Бога. Я должен привести людей внутрь. Вовне – смерть. Внутри – жизнь. Вовне – тень. Внутри – Бог. Вовне – творение. Внутри – Творец.

Тень молчала.

И вдруг – вздрогнула:

– А знаешь ли ты, что это значит – жизнь без ни-че-го, без чего бы то ни было внешнего?

– Знаю, – прошептал Иисус, но так тихо, что слово это мог расслышать только Бог.

– Знаешь ли ты, что это значит – быть Творцом? – уже нельзя было понять, кто это спросил, потому что тень стала совсем прозрачной, почти незримой.

– Знаю, – ответило все сердце Иисуса. – Это значит погрузиться в пустыню Духа. Это значит войти в самое сердце пустыни…

Иисус закрыл глаза. Казалось, он их никогда не откроет. Казалось, Он вошел в свои глаза. Спустился в их бездну. И – мир исчез.

Но вот глаза открылись. Иисус был один. Тени не было. Перед ним была огромная пустыня. А внутри него был Источник жизни.

Часть I

Что-то ее беспокоило с самого утра. Хотя ни малейших причин для беспокойства не было. Наконец-то исполнилась ее мечта. Они с мужем в этом пансионате. На озере Сариклен. Столько разговоров было, столько лет собирались – и вот наконец-то… И ведь все хорошо – и номер прекрасный, и условия здесь великолепные. О самом озере и говорить нечего. Утро чистое, звонкое. А к горлу, как легкая тошнота, все время подкатывает беспокойство.

Она подошла к зеркалу. Все в порядке. Она хорошо выглядит. Взбила волосы, стерла лишнюю пудру. Улыбнулась, вспомнив вчерашний флирт с этим профессором в синих шортах, представившимся Павликом. Впрочем, он может быть еще и не профессор, но почти… Господи, какое ей в сущности до этого дело?..

Антон уже на озере со своей удочкой. Ждет ее там под третьим вязом от поворота. Да, вязы здесь сказочные! Каждое дерево – целый лес…

Она вышла из номера – и пошла по аллее, к озеру. Ну, вот оно. Остановилась. Озеро было огромное, окруженное лесистыми холмами, неправдоподобно прекрасное. И спокойное. Совершенно спокойное – ни рябинки. И вдруг она поняла, что именно этот покой и беспокоит ее.

Села в кресло, сделанное из пня. Откинулась. Поглядела на облака, опять на озеро. Жаль, что она оставила в номере фотоаппарат… Ну ничего, после обеда возьмет. Тут же, на траве растянулся кот, греясь на солнышке в позе неизбывного блаженства.

– Кис-кис-кис, – позвала она и почувствовала, что слегка завидует ему. Вот кому совсем хорошо! И, конечно, никогда никакого беспокойства…

Надо пойти к Антону. Вот он со своей удочкой и раскрытой книгой. Он, кажется, ничего не замечает. Нет, откинул книгу, посмотрел вокруг и улыбнулся. И сожмурился, как этот кот. До чего ему хорошо!.. А ведь он на самом деле похож сейчас на угревшегося на солнце кота. Она не понимала, нравится ей это или нет. Пожалуй, все-таки нет. Снова уткнулся в книгу…

А почему она сама не взяла книгу? Ну, потом возьмет. Успеется. Все успеется. Свободного времени сколько угодно… И – она не знает, нравится ли ей это или нет. Ну, разумеется, нравится. Кому же это может не нравиться? И в то же время это беспокоит. Да, именно это ее и беспокоит.

«Плакать мне, что ли, хочется? – с некоторым удивлением подумала она и побрела от озера вверх к холму. – Все хорошо же. Здесь так хорошо…»

Она уже обошла мужа, подошла к следующему вязу, совсем склонившемуся к воде. Одна из толстенных веток протянулась, как рука, над самой водой. Она встала на эту ветку и медленно пошла по ней. Потом села метрах в трех от берега. Кажется, впервые прошло беспокойство. Сняла босоножки… Захотелось поболтать босыми ногами в воде. Опустила ноги. Чуть склонилась. Вода была зеркальной. Ветка вяза отражалась до мельчайших подробностей, до черточек на коре. Дальше, глубже были другие ветки, вся огромная крона, облако, еще облако, небесная синева, но… где же она? Где ее лицо? – Лица не было. Она вздрогнула, крепко обхватила руками ветку, прильнула к ней всем телом и вдруг закричала:

– Антон! Антон!

– Катя? – Антон недоуменно повернул голову на голос. – Что ты там делаешь? Зачем забралась на дерево? Эх ты! Рыбу спугнула. Да, сейчас иду. Держись крепче, не упади.

– Ну, чего ты испугалась? – спросил он, подойдя к ней по ветви, как по широкому мостику. – Что случилось? Да что с тобой?

Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

– Погляди в воду, – попросила она еле слышно.

Антон вдруг внимательно посмотрел на нее, помолчал, потом взял ее за руку и сказал:

– Не надо глядеть, пойдем.

Она медленно пошла за ним по ветви, как-то безвольно подчиняясь ему. Когда они ступили на землю, он легко прикоснулся к ее липу, погладил по щеке, провел рукой по волосам.

Она молчала. Растерянная, опрокинутая.

– Ты что, отражения своего не увидела?

– А… ты откуда знаешь? – она была очень удивлена, она вообще ничего не понимала сейчас, и эта ее запутанность и запуганность, эта обнажившаяся вдруг детскость точно пронзила его.

– Ну… ну… Не увидела и испугалась. А ты не пугайся. Это ничего. Это… так бывает.

– Бывает?

– Ну да, бывает. Только пугаться нельзя.

– Но… как же? А ты? Ты – тоже?

– У всех бывает. Только пугаться нельзя, – повторил Антон.

Он говорил с ней сейчас как с ребенком. Старался успокоить, даже рассмешить:

– Идешь, как телок на веревочке…

Она, наконец, слегка улыбнулась. Поглядела вокруг.

Солнце светит. По дороге прохаживаются люди. Скоро обед. Господи, как хорошо, что можно будет сейчас зайти в столовую, услышать веселый гам, почувствовать вкусный запах супа. Сейчас пройдет… Сейчас все пройдет…

После обеда они отдохнули в номере и вышли к озеру уже целой компанией. Казалось, утренние страхи совсем развеялись… Ну чего, в самом деле, она испугалась? Какие-то оптические фокусы, наверное. Мало ли еще есть непонятных вещей. Из них и вырастают сказки. Котенок так же пугается своего отражения в зеркале, как она – своего неотражения. Но она не котенок – справится. «Тайна озера Сариклен», о которой она столько слышала. Это всего лишь какой-нибудь оптический обман. И – пускай он теперь пугает других. Она уже не боится. Отражает ее озеро или нет – не все ли равно? Вот глаза людей ее явно отражают.

– В моей жизни вы – Екатерина Первая, – говорит ей профессор по имени Павлик, игриво склоняясь перед ней.

– А сколько было Елен, Марий, Ирин? – подхватывает она весело.

– В моем сердце, как и в России, есть только одна великая царица – Екатерина.

– Ну, ну, ну, – останавливает она, но ей весело. Ей очень весело. И вдруг смех ее обрывается.

Озеро огромное, невыразимо спокойное смотрит на нее, как глаз, от которого некуда укрыться… Да что же это такое? Да зачем это оно смотрит в нее?! И она вспомнила, что не отражается в озере. Не отражается. Нет ее. И все.

Кате захотелось закричать, убежать, спрятаться куда-то в стены, во что-что соразмерное ей, в какое-то пространство, где она – есть, доподлинно есть.

И снова к горлу подступил комок. И – надо сдерживаться, притворяться. А Антон… Да где же Антон?

* * *

Антон отделился от компании как-то незаметно ни для кого и пошел вверх по холму. Шел легко, быстро, иногда подпрыгивал на ходу, ухватывался за какой-нибудь толстый сук и повисал на нем, точно взлетал над землей. Потом так же быстро прыгал вниз и шел дальше. А лес обступал, обступал, затягивал в себя. Прекрасный смешанный лес с огромными деревьями, с густым подлеском, звенящий, гудящий, пахучий, он внезапно раздвигался, и в прорывах просвечивало озеро.

И – никого!..

Где-то зацокала белка, пробежала кольцом по сосновому стволу, перескочила прямо над оврагом и вот уже цокает с соседней ели. Антон задрал голову и зацокал ей в ответ. Белка насторожилась, замолчала, снова зацокала. «То-то же, понимаешь меня». Затенькала синица. Антон прислушался и опять ответил на ее собственном языке, так что и не отличишь.

Пропел и расписался длинным звуком зяблик. Он и ему ответил. Этот язык он понимал. И говорить на нем умел. Наверное даже лучше, чем на человеческом. Да, на лесном языке говорить ему было, пожалуй, проще. С птицами и со зверьем как-то скорей договоришься, чем с людьми.

Антон засмеялся, потом закуковал, потом засвистел иволгой. Это был язык счастья. А все счастливые понимают друг друга. Счастливые… А часто ли он теперь бывал счастливым?

Мальчишкой, в родной деревне, когда он каждый день бегал в лес, лазил по деревьям, как белка, и, кажется, не боялся ни воды, ни огня, и ни мороза, ни жары, вот когда он был счастлив каждый день. А теперь… Теперь это, пожалуй, редкость. Однако птицам отвечать еще не разучился. Нет, этого уже не отнимешь! Когда он научился этому, он не помнит. Кажется, всегда умел.

– Антон, пропой соловьем! – просил его дружок в детстве.

– А чего сам не пропоешь?

– Я не умею.

– Да как этого не уметь? – удивлялся Антон. – Ты слушай и отвечай. Вот и все.

У него самого на каждый лесной звук дрожала какая-то особая точка в груди. Вот из этой-то точки и рождалась песня. И он очень удивлялся: разве не у всех так?

Эх, как он редко теперь бывает в лесу!.. Антон остановился. Уперся рукой в ствол. Тихо. До чего тихо! Вдруг – ноздри его слегка раздулись, глаза прищурились: в кустах, метрах в пяти от него стояла лань и, чуть приподняв голову, общипывала куст. Увидала его. Замерла. Отпустила задрожавшую ветку. И, совершенно неподвижная, глядела на Антона.

Он тоже замер. И твердил про себя: «Не бойся, не бойся… Я тебя не то что пальцем – мыслью не трону…»

Лань и не боялась. Господи, какой глаз!

Снова стала щипать куст, спокойно, точно никого и нет рядом. Пощипала и медленно ушла в чашу.

«Милая, ах, милая ты моя!» – прошептал Антон.

Было однажды – не здесь, в другом лесу – он медведя встретил. И сам понять не мог, как это было возможно, но он медведя не испугался. Ничуть. И зверь не напал, не побежал, а поглядел на него и пошел прочь. Да, было и такое. И Антона это даже не очень-то удивило. Зверя он чувствовал. И зверь его чувствовал. Со зверем он был на равных. Два зверя. Две живые души…

И дерево – живая душа. В лесу все живое. А дерево, может, больше всего. И все-таки с деревом не так, как со зверем. С деревом на равных нельзя. Оно – другое. И с ним один на один, пожалуй, труднее, чем со зверем. Этого никому не объяснишь.

Антон глубоко вздохнул и задумался. Он сидел в шатре огромного вяза, прислонившись спиной к стволу. «Душа-то у дерева, конечно, есть. А как будто бы и нет. Нет ее отдельно ото всего на свете. Для дерева что оно само, что луч заходящего солнца – одинаково. Что оно, что этот ветерок или вот тот бархатный холм, покрытый розоватым мхом»

Антон вдруг поежился. Точно от холода. Один раз с ним такое было, и страха никакого не было – одно сплошное счастье. Но это было только один раз. Он как будто бы сам сошел на нет. И от этого сразу стал всем на свете. Все было, а его не было. То есть он был всем.

Но это было только один раз, а больше не повторялось. И с тех пор он что-то знал, знал какую-то черту, к которой подходить боялся. Один на один с ЭТИМ, с НИЧЕМ – это трудно. Легче, если с удочкой, даже если не надета наживка, или с книжкой, даже если ее почти не читаешь. Все-таки еще что-то… Все-таки между тобой и ЭТИМ что-то есть.

«А ведь Катя, наверное, ищет, беспокоится», – вспомнил он вдруг, забеспокоился сам, быстро поднялся и пошел назад.

Около самого пансионата тоже стоял гигантский вяз. Антон на минуту остановился около него, прислонился лбом к коре и вдруг увидел Катю. Ну, конечно, она искала, конечно, беспокоилась. Он виновато улыбнулся и шагнул ей навстречу.

* * *

«Мамочка, мы отдыхаем прекрасно. Места удивительные. Условия – тоже. Антон, правда, для чего-то ловит бедную рыбу, которую совершенно не на чем и незачем жарить, а я… – она задумалась, отложила письмо. – А я… Мамочка, ты мне столько говорила об этом озере, я столько ждала от него, что, наверное, теперь оно, бедное, не знает, как мне угодить… Оно прекрасно, конечно, но то, что я представляла по твоим рассказам!..»

Катя еще раз отложила письмо, а потом порвала его на кусочки и расплакалась. Антон спит. У него никаких разочарований – все великолепно. Катя почувствовала раздражение на мужа. Захотелось вдруг растолкать его, окликнуть… Но нет, пусть спит. Она всхлипнула и стала раздеваться. Погасила лампу – и вдруг увидела в темноте открытые глаза Антона. Оказывается, он и не спал вовсе, а так только – прикрыл глаза и ждал ее. Привлек к себе. Нежно, тихо, почти как когда-то. И она от этого вдруг снова расплакалась.

– Ну, чего ты, Катенок? Ну, чего?

* * *

Антон был богатырь, который все еще не совершил своего главного подвига. А не главный – совершил? Может быть, просто богатырь без богатырских дел?.. Она задумалась.