Эту книгу со словами благодарности,

признательности и любви я посвящаю

двум людям, которые спасли меня в моём

одиночестве и страдании.

Я не могу назвать их имена, но я еще

Раз подтверждаю свою благодарность.

Яна вырвалась из сна и, тяжело дыша, села на постели. Пялясь пустыми глазами в точку перед собой, прокручивая увиденное только что во сне, постепенно приходила в себя… «Пошла к черту… – прошипела Янка сквозь зубы. – Чертова бабка, пошла к черту… Пошла, пошла, пошла… К черту!!!»

Она схватилась за голову, нырнула в подушку и тихо завыла…

Дикие, страшные сны преследовали ее с двенадцати лет, с того дня, когда пошла первая кровь… Точно так же проснулась она тогда от ужасного чувства безысходности, горя и тоски. Болел живот, но не это испугало ее, испугал сон.

Бабка по матери, старая ведьма, которая умерла пять лет назад, за две недели до Янкиного двенадцатого дня рождения, тогда приснилась ей в первый раз…

Часто сны повторялись, а один снился регулярно: она сидит за столом в бабкином доме, напротив – шкаф с зеркальной дверью, и Яна видит в нем свое отражение. Она не может пошевелить ни рукой ни ногой, даже голову повернуть не может. Может только смотреть за тем, как бабка, страшная, в белой покойницкой сорочке, с растрепанными седыми волосами, что-то месит в чашке. Там в чашке что-то ужасное, и Яна знает, что ей придется «это» съесть. Она отводит глаза, смотрит в зеркало, и в этот момент бабка поднимает голову и тоже впивается глазами в зеркало. Там, в отражении, их взгляды встречаются, и Янку просто сводит всю от страха, омерзения, печали… И от ненависти к бабке…

Янка с матерью и младшим братом Богданчиком приехали в деревню, когда бабка совсем слегла. Умирала она долго и мучительно, врачи ничего толком не говорили, на возраст ссылались, а что за болезнь – непонятно.

Бабка доводила мать, Янка видела, но не понимала, что бабке от матери надо, чего хочет. Мать много плакала, но не от жалости к бабке, а от обиды и страха, потому что бабка чего-то требовала от матери, а когда та отказывалась, грозила ей проклятьем и ругалась страшными словами.

Умерла бабка в жаркий полдень. Янка притащила Богданчика со двора покормить и услышала, как бабка хрипела матери:

– Дай руку, скажи, что принимаешь, дай уйти спокойно!

– Нет! – решительно сказала Марьям и спрятала руки за спиной. Яна даже удивилась: мать всегда немного суетлива была, а бабку вообще боялась, тихим голосом говорила с ней и так, словно в конце предложения всегда вопросительный знак стоит. А тут… Четко, категорично, громко. Янка бросила Богданчика и заглянула в приоткрытую дверь. Увидела лицо бабки, черное, страшное, глаза такие, будто терзает ее не боль человеческая, а ужас древний, бесконечный, дикий, мольба в них, по-другому и не скажешь. И уже молила бабка о чем-то Марьям:

– Прими, забери, отпусти…

– Нет, – снова повторила мать. И снова: – Нет… Нет. Нет! – трижды.

И словно ледяной дождь прошел и бабку заморозил.

Оцепенела она и холодным, мертвым голосом прокляла Марьям на веки вечные, до седьмого колена, пока кровью, болью и страданием не расплатятся потомки за ее, бабкин, грех.

Через сорок дней после смерти бабка впервые пришла к Янке во сне…

А еще через полгода безнадежно заболел Богданчик…

Янка посидела-посидела, прислушиваясь к себе, и поняла: сегодня на нее «найдет». А значит, надо спрятаться и отсидеться, дней пять, неделю…

Дома оставаться нельзя, мать после одного такого приступа стала считать ее оторвой, злилась на нее, кричала, с тех пор Янка убегала в такие дни из дома, сначала на дачу к подруге, там переживала весь ужас в одиночестве, и возвращалась.

А потом, потом в ее жизни появился Али, и началась совсем другая история. Теперь Янка возвращалась с пустыми глазами, изможденная, молчаливая, спящая на ходу. Мать снова орала на нее, пугала психушкой, плакала, умоляла развязаться с наркотиками. Дело было не только в наркоте, но Яна не могла ей ничего объяснить, не знала, как все рассказать. «Что-то», или «кто-то», запрещал ей это. Она знала только одно: когда-нибудь «это» закончится. И не факт, что хорошо…

Яна вздохнула, посмотрела на часы и стала быстро собирать рюкзак. В половине восьмого она позвонила Али, убедилась, что он ее ждет, и выскочила из дома.

Завернув за угол, увидела, как Тимур, ее старший брат, паркует машину, и чтобы не встретиться с ним, решила подождать за углом и присела покрепче завязать шнурок кеда. А когда подняла глаза, чтобы проследить за Тимуром, чуть не заорала от ужаса.

Брат шел к подъезду, а рядом с ним, цепляясь то за полу пиджака, то за рукав, мелко семеня, бежала бабка. Бабка, с мерзкой ухмылкой на черном лице, поглядывала на Янку и помахивала ей рукой, строила рожи, и – ужас-ужас! – показала ей длинный серый язык.

Янка набрала воздуху, чтобы заорать и позвать Тимура, но бабка воткнула в нее черный взгляд, в котором был жесткий приказ «заткнуться», и крик застрял у Янки в горле. Она закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, как Тимур заходит в подъезд, один… Бабка исчезла…

Янка вздохнула, потерла виски, накрутила на пальцы волосы, подергала их до боли и отвернулась было, как снова наткнулась на взгляд, но другой – спокойный и внимательный.

На скамейке у качелей сидел молодой мужчина и пристально смотрел на нее. Она растерялась, смутилась и побежала на остановку…

Однако лицо, особенно глаза этого человека, отпечатались в ее памяти навсегда.

Я смотрел вслед убегающей девушке и пытался понять, что же сейчас произошло, и чему я стал свидетелем. У меня была тяжелая ночь сегодня, я не спал ни минуты и был в диком напряжении. Одному богу известно, почему не лег спать, когда все закончилось, а решил прогуляться и зашел в этот двор. Зашел, сел на скамейку и «направился к выходу» – так я называю полузабытье, особое состояние, в котором уходит напряжение. Лучшее состояние для отдыха.

Меня вырвал оттуда ужас, который вдруг появился вокруг, такой дикий страх, что захотелось закричать. Я открыл глаза и первое, что увидел, – парня, который шел к подъезду, доставая ключи из кармана пиджака. Рядом с ним что-то мельтешило, черное, злое, плело вокруг него мерзкую паутину, связывало его и подводило этого красивого, молодого, сильного человека к трагическому повороту в судьбе. Я хотел посмотреть глубже, понять, справится ли этот человек, что с ним будет дальше, но сильный страх, шедший с другой стороны, отвлек меня. И я посмотрел туда. Там стояла девушка, щуплая, бледная, но с очень яркими глазами… Готов был поклясться, что она видит черное вокруг парня, и именно этого черного так боится. «Ого, – сказал себе я. – Непростая девочка, с талантом…»

И опять хотел глянуть глубже, теперь уже в нее, но девушка резко развернулась и убежала…

«Жаль, любопытный экземпляр», – я вздохнул, посмотрел на часы и решил, что нужно идти домой, немного поспать. После одиннадцати мой день расписан по минутам.

Венера вернулась с пробежки и застряла перед зеркалом в прихожей. Она разглядывала себя, свое лицо, тело, поворачивалась то одним боком, то другим. Удовлетворенно вздохнула и пошла в душ. В час ей предстояла важная (в этом она не сомневалась) и достаточно необычная встреча. Как к ней готовиться, Венера так и не определилась, хотя записалась на прием с месяц назад.

В этом году ей исполнится сорок. Она была довольна своей жизнью, своим бизнесом, квартирой, шопингом в Лондоне и Италии, романами и внешностью. Было только одно, что беспокоило ее, некоторая странность, какая-то ерунда, которая с годами вдруг перестала быть ерундой, а стала тревожной и страшной тайной Венеры. Несколько раз в году, иногда ночью, иногда в яркий день на улице (это могло произойти где угодно) она слышала тонкий и нежный детский голосок, зовущий ее: «Мама, мама, иди ко мне… мама, обними меня». Бред, ерунда, чушь, галлюцинации. «Это тупо невроз», – твердила она себе. Но Венера после этого зова не спала, выпадала из жизни, впадала в ступор, тосковала и мучилась. Большая черная дыра появлялась у нее в животе и выворачивала ее самоё и ее мир наизнанку. Психологи, и даже психиатры (тсс, никому ни слова), не помогали, более того, раздражали и еще больше напрягали.

Обычно это длилось неделю, дней десять – и все, Венера приходила в норму. И тогда, в «нормальном» состоянии, она пыталась разобраться с этим бредом. Да, у нее был один аборт, но миллионы женщин делают аборты… Да-да, у нее был аборт на позднем сроке, но многие женщины делают аборты на позднем сроке… Да, это грех, но почему она так тяжело расплачивается за него? И это было как бег по кругу, одни и те же вопросы, на которые нет ответов.

Со временем ее претензии к кому-то, «кто наказывает за грех» ушли, и наступил момент, когда Венера поняла отчетливо, что ей нужен ребенок. Малыш, которого она будет любить бесконечно, безусловно, и который будет любить и обнимать ее маленькими ручками, чтобы показать свою любовь. Родить или усыновить – этот вопрос не давал ей покоя, она никак не могла принять решение, потому что ни с тем, ни с другим у нее проблем не было. Она могла сделать и так, и так… Но не могла остановиться на одном варианте. Сама не понимала почему, но знала одно: ребенок – это искупление.

Венера вышла из душа и услышала сигнал домофона – это пришла Марьям, ее помощница по хозяйству.

Марьям пришла расстроенная – она не успела поговорить с Тимуром, разволновалась из-за Яны, да еще и позвонили из больницы, куда в очередной раз положили Богданчика. Пришел ответ из Израиля – там могут сделать операцию, и даже внесли сыночка в очередь, но операция стоит сорок тысяч долларов. И Марьям просто обезумела от такой суммы, а еще больше оттого, что другого варианта нет и надо эти деньги найти. Поприветствовав Венеру, Марьям машинально отметила, что та как-то странно выглядит, нет, не то чтобы выглядит, но какая-то необычная сегодня: возбужденная, напряженная, и словно боится чего-то.

Марьям часто ловила эмоции других людей, чувствовала их состояние, и иногда ей даже хотелось что-то сделать для них – ну, по голове погладить или песню спеть, как будто от этого им легче будет. Впрочем, от этих желаний и позывов Марьям отмахивалась, и если бы ей кто-то сказал, что она «эмпат», да непросто, а «супер», то она бы не поняла, и уж точно не стала бы пытаться понять. Голова ее была забита другим: Богданчиком и Яной.

– Марья-я-ям, Маша-а-а, вы слышите меня? – Венера, улыбаясь, водила рукой перед глазами Марьям. – Вот список покупок, по дому ничего не делайте, вы же помните, у нас сегодня банкет, проконтролируйте, пожалуйста, кухню, а я буду после трех, у меня сегодня важная встреча.

– Да, конечно, Венера Булатовна, все будет в порядке, – машинально ответила Марьям, прикидывая: а не попросить ли денег на операцию Богданчика у Венеры? Женщина она добрая, понимающая. Но нет, сумма слишком велика, потом, может быть, частями…

Венера хлопнула дверью, Марьям вздрогнула и, когда лифт загудел, взяла себя в руки, пошла на кухню.

Марьям работала помощницей по хозяйству у Венеры уже десять лет, и столько же – поваром-кондитером в одном из ее ресторанов. Из оплаты за эти две работы складывался неплохой доход, но все-таки, до того как ее старший сын, Тимур, пошел на работу, жила Марьям трудно, считала каждую копейку. Помощи ждать ей было неоткуда. С матерью она особо не дружила, сразу после школы уехала в Алма-Ату, поступила в кулинарное училище, быстро выскочила замуж, нарожала детей и жила себе «как все»…

Муж, сначала понемногу, «по выходным», а потом все больше и чаще пил, Марьям по-плохому не трогал, но и по-хорошему тоже… А потом вообще исчез, как-то «слинял», оставив после себя троих детей, и никто о нем и не вспоминал. Будто и не было. С ролью мужчины в доме, еще при отце, успешно справлялся старший сын, Тимур. Марьям его в девятнадцать родила, сразу после училища. В шесть месяцев отдала в ясли, потом в сад, так что Тимур рано стал самостоятельным, и он точно знал, что будет делать и как будет жить.

Тимур был гордостью Марьям. За него она была спокойна.

А вот Яна ее сильно беспокоила. Дочь в детстве была славной девочкой, серьезной, ответственной, помощницей – Богданчик, родившись, сразу попал под ее опеку. Но в двенадцать лет ее словно подменили. Сначала она перестала разговаривать с матерью, только «да»-«нет», перестала интересоваться всякими девчачьими забавами, стала плохо спать и часто сидела, уставившись в стенку. Могла так часами сидеть, равнодушная, с пустыми глазами. Марьям как-то повела ее на консультацию, к неврологу, но доктор, такой же безразличный и с пустыми глазами, что-то пробурчал про «переходный возраст», прописал курс таблеток и «больше гулять».

С четырнадцати лет Яна стала регулярно сбегать из дома, но всегда находилась у кого-нибудь из подружек. Постепенно Марьям перестала этого стыдиться, сама уже обзванивала всех и узнавала, где и у кого ее дочь. Страшное началось, когда Янка, в день своего пятнадцатилетия не пришла домой, ее не было ни у одной из подружек, да и подружек у нее к тому времени не осталось практически, одна Алинка. Через день Марьям хотела уже обратиться в милицию и собралась обзванивать больницы и морги, но Яна вернулась, пришла домой.

Только вот вернулась домой совсем не Яна, не ее – пусть и странная, немного сумасшедшая, но все-таки понятная – дочь. В дом пришла совсем чужая, холодная, отрешенная девушка. Яна была очень бледная, и от нее странно пахло – как будто лекарствами, дымом и, как это ни удивительно, сыростью. Даже не сыростью, а затхлостью, как будто она провела много месяцев в погребе, под землей. А ведь ее не было всего двадцать восемь часов.

Она даже не взглянула на мать, но Марьям, со свойственной ей проницательностью, поняла, что окончательно и бесповоротно потеряла дочь. Что-то щелкнуло у нее внутри, лопнуло, растеклось-растаяло, и Марьям сразу постарела, отяжелела…

Я сидел в кабинете, смотрел на стрелки больших часов на стене и разрешал мыслям блуждать в голове бесцельно и свободно. Сегодня день не очень загружен, в час на прием записана женщина, потом должен быть еще один посетитель, а потом можно отключиться от всех дел и подумать о себе.

В последнее время я был очень напряжен, плохо спал, беспокойство ощущалось во всем – дома все ломалось и звучало: окна, двери, бытовая техника. Кошки как с ума сошли, грызли все, дрались, вопили, хотя март давно прошел… Сны, люди, голоса – иногда так все замешивалось, что я уже не понимал, в какой я реальности и где я… Нужно понять, почему это происходит? Откуда сигнал? Поднялось ли что-то из прошлого, вылез чей-то грех и начал закручивать трагедию, требуя крови и расплаты? Или будущее беспокоится, хочет исправить то, что можно исправить?

Ассистент предупредила, что женщина, которой назначено на час, пришла, я попросил проводить ее в комнату приема и сосредоточился. В кабинет решительно, но несколько напряженно, зашла очень красивая женщина. Та счастливица, кому от рождения дается и прекрасный цвет лица, и густые волосы, и формы, о которых можно не беспокоиться, поедая торты и пирожные. Этой повезло вдвойне: судя по одежде и аромату, и с деньгами у нее все в порядке, то есть свои великолепные формы она вполне может поддерживать с помощью передовых технологий.

Я, непонятно почему, испытал раздражение, даже агрессию к этой женщине. А потом удивление и интерес – все это в десятые доли секунды, пока дама располагалась в кресле напротив… «Бурное развитие эмоций, – подумал я. – С чего бы?» И тут, словно в ответ на мой вопрос, у меня невыносимо заныл живот, словно там появилась огромная черная дыра, в которую стали уходить все мои силы, весь я, вся моя жизнь… «Стоп! – заорал я про себя. – Я сказал, стоп!» И оглядел женщину очень внимательно.

Вот оно! У нее на животе, умело облепив его лапками, сидел серый мерзкий полупрозрачный карлик. Свою мордочку он прятал от меня, но все происходящее ему явно не нравилось. Он мелко дрожал и все теснее влипал в живот посетительницы.

– Вы убили ребенка?.. – полуутвердительно-полувопросительно произнес я, успокаиваясь. – Вы убили ребенка, и теперь вы страдаете и не понимаете почему. Почему вам так плохо. Вы здоровы, но иногда чувствуете себя больной и даже хотите умереть. И вам снятся плохие сны, и вы слышите голоса…

Пока я говорил, женщина растерянно смотрела на меня и вжималась в стул. От ее, хоть и испуганной, но уверенности не осталось и следа, было видно, что вот-вот расплачется. Я достал коробку с салфетками и налил в стакан воды. Отошел от стола и стал ждать. Было важно, с чего она начнет говорить, с каких слов.

– Я страдаю… – заговорила она, и голос ее, к моему разочарованию, оказался суховатым и блеклым. – Я думаю, что я схожу с ума.

И она рассказала всю свою историю.

У Венеры был абсолютно никчемный, без любви и привязанности, роман, когда ей было двадцать лет. Герой романа был старше лет на пять, оканчивал школу милиции после службы в армии и странным образом всегда был при деньгах. Почему она провела с ним целый год? Что связывало их? Ответов на эти вопросы она так и не нашла, а когда забеременела, то с плохо скрываемым облегчением услышала его слова о том, что жениться он не собирается, а ребенок ему не нужен, пусть идет на аборт. Почему-то она тянула с походом к гинекологу, а потом приняла решение рожать, и перестала даже думать об аборте. И была очень счастлива в эти дни, спокойна и радостна…

Но однажды, когда возвращалась с учебы, рядом притормозила патрульная машина, и ее бывший любовник, выскочив, схватил ее за руку и затащил в салон. Он перехватил обе ее руки и зашипел в лицо: «Что, сучка, зацепить решила меня? Урою, убью, никто не найдет, уничтожу, гадина! Привязать решила, чтобы на коротком поводке ходил?» Венера ничего не соображала, от потока грязных, злых слов у нее все дрожало внутри, сердце билось в горле. Она не могла сообразить, что нужно этому подонку. Одна мысль билась у нее в голове и никак не могла оформиться: «Этот человек – отец моего ребенка, почему он хочет убить меня?» Венера вновь и вновь прокручивала эту фразу в голове, она звенела на разные голоса, улетала и снова возвращалась. Венера потерялась в этом кошмаре, перестала вообще соображать. «Чего молчишь, проститутка, дешевка, неделю даю, чтобы аборт сделала. Не сделаешь – сдохнешь», – он сильно ударил ее кулаком в живот и вытолкнул из машины.

Девушка сидела на асфальте, обхватив живот, и плакала горько, навзрыд. Ей было так жаль себя, малыша, который тихонечко рос у нее внутри, ей было жалко весь мир, в котором так много боли и страха, так много одиночества и ненависти.