Глава 1. Марго и пустойкошелёк

Марго проснулась не от звонка будильника, а от вибрации телефона, который, судя по теплоте корпуса, разряжался где-то под подушкой уже третий час. Она не открывала глаза сразу — слишком хорошо помнила, что сегодня пятое число, а пятое число в её внутреннем календаре было выделено красным не потому, что это была какая-то памятная дата, а потому, что именно пятого числа арендная плата считалась просроченной окончательно, без права на техничную отсрочку. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Она считала это в уме, ещё не вставая, не открывая глаза, чувствуя, как в груди собирается тяжёлый ком тревоги — не боль, а давящее ощущение, которое приходило каждое утро последние две недели и застревало между рёбрами, мешая выдоху сделаться полным.

Телефон завибрировал снова. Уведомление. Не звонок — звонки с незнакомых номеров она заблокировала месяц назад, но уведомления нужные оставила: от банка, от агентства, от родственников, от подруг... СМС от агентства недвижимости «Городской ключ». Она наконец открыла глаза, и первое, что увидела, — это трещину на потолке, похожую на карту реки, которую она когда-то разглядывала в учебнике географии — тогда, когда ещё ходила на пары и верила, что система образования — это инвестиция, а не аванс, который никто не собирается возвращать.

Пальцы нашли телефон. Экран засветился резким синим светом, и она прищурилась, чувствуя, как зрачки судорожно сужаются. «Задолженность по аренде», — гласила строка. Ни эмоций, ни угроз, просто цифра: минус одиннадцать тысяч восемьсот рублей — её доля за два месяца. Плюс неустойка. Плюс коммунальные, которые она не платила два месяца, потому что выбор был простым, как арифметика первого класса: или тепло в квартире, или смеси для Бродерика, и Бродерик не умеет голосовать руками, но умеет кричать, когда голоден, а это — единственная избирательная система, которой Марго доверяла в последнее время.

Она положила телефон на грудь, прямо на ту самую тяжесть между рёбрами, и лежала, считая потолочную трещину. Одиннадцать тысяч восемьсот. Плюс пять тысяч девятьсот за второй месяц, который наступит через четыре дня. Плюс коммуналка — три тысячи. Итого почти двадцать одна тысяча. Плюс неустойка. Семьдесят два часа. Она могла бы продать ноутбук — восемь тысяч, если повезёт. Смартфон — пять, максимум шесть. Золотую цепочку, которую мать подарила на восемнадцатилетие и которую Марго никогда не надевала, потому что золото на шее одинокой матери в спальном районе — это не украшение, это приглашение к разговору, который она не хочет вести. Цепочка — может быть, двенадцать тысяч, если сдать в ломбард, но мать узнает, мать всегда узнаёт, и тогда начнётся другой разговор, про правильные решения и неправильную жизнь, и Марго не была уверена, что у неё хватит энергии на этот спектакль.

Бродерик кхе-кхе-кхекнул в углу комнаты, в своей кроватке, придвинутой к стене — не плач, а предварительный репетиционный звук, который Марго научилась узнавать за эти три месяца. Она встала, не включая свет, и пошла на кухню, минуя кроватку, чтобы успеть приготовить бутылочку до того, как репетиция перерастёт в полноценную постановку.

На кухне пахло застарелым подсолнечным маслом и плесенью под раковиной, которую она видела, но не трогала, потому что плесень — это проблема будущего, а у неё был настоящий момент, плотный и тяжёлый, как тесто, которое она не умела замешивать.

Кухня была общей. Марго снимала не всю квартиру, а одну комнату в трёхкомнатной «трёшке» на четвёртом этаже. В двух других жили её бывшие однокурсницы — они учились вместе на первом курсе, пока Марго не отчислилась. Лена из Хакасии — круглая, румяная, с косами, которые она никогда не распускала. У Лены были широкие скулы и узкие глаза — монголоидные черты, которые она подчёркивала яркой тушью для ресниц и никогда не стеснялась. В их университетской группе Лена была единственной, кто приехал из Сибири — из самой Хакасии, с берегов Енисея, — и она носила свою хакасскую фамилию Кызласова с гордостью, хотя однокурсники коверкали её на переменах.

Лена говорила с мягким сибирским «о» и никогда не лезла с советами. Она просто была рядом. Это было дороже любых денег.

Лена училась на втором курсе филологического факультета — на том же потоке, где раньше училась Марго. Но в отличие от Марго, которая забрала документы после беременности, Лена осталась. Она сдавала сессии, ходила на пары, спорила с преподавателями о постмодернизме и каждую ночь до трёх часов сидела за компьютером. Не из-за учёбы. Из-за игры.

Её страстью была онлайн-игра «Легенды Терры» — многопользовательская RPG с рейтинговыми битвами, гильдиями и эпическими сражениями. Лена играла за эльфийскую лучницу по имени Сайлас, и её персонаж входил в топ-500 сервера. Марго не понимала ни слова из того, что Лена рассказывала про билды, ротации способностей и шмот с рейдовых боссов, но смотрела, как загораются глаза Лены, и верила, что это важно.

Но настоящей одержимостью Лены был косплей. Два раза в год она шила костюмы — из фоамирана, эпоксидной смолы и тканей, которые заказывала с Aliexpress. В её комнате на стене висели доспехи эльфийской лучницы: зелёный плащ с капюшоном, тёмный корсет с вышивкой, наручи с серебряными заклёпками и длинный лук, который Лена вырезала из пенополиуретана и покрасила в чёрно-золотой. Она готовилась к большому конкурсу косплеев в Москве — «Cosplay Fantasy Fest». Подала заявку ещё в январе, прошла отбор, купила билеты на поезд. Соревнование было через три недели.

— Ты поедешь? — спросила её Марго однажды, когда Лена подгоняла налобный обруч с ушами-локаторами.

— Конечно, поеду, — Лена улыбнулась, обнажив немного неровные, но белые зубы. — Я готовилась к этому полгода. Если я не поеду, то кто тогда будет побеждать в номинации «Лучший женский образ»?

Марго не знала, как Лена совмещает учёбу, подработку в магазине, рейды в игре и шитьё косплей-костюмов. Но Лена совмещала. И никогда не жаловалась. «Ничего, Бро вырастет, и заживём», — говорила она, кивая в сторону кроватки Бродерика. «А я выиграю этот конкурс и куплю себе новую видеокарту. Или поеду в Корею на фестиваль».

Юля и Света не понимали Лену. Они называли её игры «детским садом», а косплей — «ряженым цирком». Лена не обижалась. Она просто поднимала одну бровь — по-хакасски широкую, почти прямую — и говорила: «Каждый ищет своё. Кто-то — смысл жизни в конспектах, а кто-то — в луке для эльфийской лучницы». Юля фыркала. Света делала музыку громче. Лена возвращалась к своему компьютеру — старому, но мощному системному блоку, который гудел кулерами, как взлетающий самолёт.

Юля и Света молчали. Потом начали разговоры на кухне полушепотом, которые резко обрывались, когда Марго входила. Ребёнок плакал по ночам. Юля готовилась к сессии, зубрила уголовное право, и каждый всхлип Бродерика за стеной был для неё личным оскорблением. «Твой орёт, я не могу спать», — говорила она, стоя в дверях, не скрывая злости. Света просто перестала здороваться и включала музыку на полную громкость, будто пыталась перекричать детский плач. Марго не спорила. Она понимала: ребёнок мешает. Но ей некуда было идти.

Молоко. Смесь. Вода. Температура — она проверила на запястье, привычка, выработанная за девяносто два дня материнства. Девяносто два дня назад она ещё думала, что сможет совмещать декрет с заочкой, что отец ребёнка — аспирант, старший преподаватель кафедры социологии, человек с кандидатской степенью и квартирой в центре — поможет, хотя бы финансово, хотя бы морально, хотя бы перестанет отвечать на её сообщения тремя точками.

Однажды, когда Бродерику было семь недель, она решилась. Запеленала его, уложила в коляску, натянула джинсы, которые всё ещё застёгивались на животе, и поехала в университет. С ним. Вместе. В кабинет на пятый этаж, в конец коридора, где висела табличка «Старший преподаватель кафедры социологии Андрей Викторович Пантелеев».

Она постучала. Он сказал: «Войдите». Не поднимая головы, что-то печатал. Дверь за её спиной закрылась с глухим щелчком.

— Андрей Викторович, — сказала она.

Он поднял глаза. И замер. Бродерик спал в коляске — маленький, тёплый, укутанный в клетчатое одеяло. Тишина повисла в кабинете, тяжёлая, как влажное полотенце.

— Марго, — сказал он наконец. — Ты не должна была приезжать. Тем более с... с этим.

— С твоим сыном, — сказала она. — Его зовут Бронислав. Дома Бродерик.

Он встал, подошёл к двери, выглянул в коридор — проверить, не подслушивает ли кто. Потом вернулся к столу, сел, сжал пальцами переносицу.

— Что тебе нужно? — спросил он устало.

— Помощь, — сказала Марго. — Деньги. Хотя бы на смеси и подгузники. Я не прошу тебя уходить из семьи. Я прошу просто не бросать нас.

Он молчал долго. Секунд двадцать, может быть, тридцать. Потом открыл ящик стола, достал конверт, положил на стол.

— Здесь десять тысяч, — сказал он. — Это всё, что я могу. И больше не приезжай. Ни сюда, ни куда-либо ещё. Если кто-то узнает... ты понимаешь, моя репутация...

Марго не взяла конверт. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не надежда — она уже ушла. Что-то другое, последнее.

— Я не за репутацию тебя любила, — сказала она тихо.

Она развернулась и вышла, толкая коляску перед собой. В коридоре она остановилась, перевела дыхание. Потом спустилась по лестнице, села на автобус и всю дорогу молчала, глядя в окно.

Через два часа она написала ему: «Андрей Викторович, пожалуйста, не бросай нас». Он прочитал — появилась галочка. Потом ещё одна. Потом он заблокировал её везде. В телефоне, в соцсетях, в мессенджерах. Не сказав ни слова. Просто исчез.

Сидя в автобусе, глядя на мокрые улицы, Марго невольно вернулась в прошлое — туда, где всё только начиналось.

Год назад она сидела на третьем ряду лекционного потока и впервые увидела его. Андрей Викторович, тридцать восемь лет, доцент кафедры социологии, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях — она тогда ещё не знала, что заплатки эти не ирония, а необходимость, потому что он закусывал ручку, когда волновался, и протирал локти о стол. Он читал лекцию про социальные лифты и говорил голосом, который был ровно на полтона ниже того, к которому привыкли студенты. Этот голос заставлял наклоняться вперёд, слушать, не дышать. Марго слушала, записывала, думала, что вот оно — образование, взрослая жизнь, люди, которые знают, как устроен мир.

После пары она подошла с вопросом про стратификацию. Он ответил, улыбнулся — в улыбке было что-то мальчишеское, неожиданное для человека с кандидатской степенью — и сказал: «У вас хороший вопрос. Редкий. Приходите на консультацию, если захотите поговорить дальше».

Она пришла. Потом ещё раз. Потом они пили кофе в университетской столовой, потом в кафе за углом. В какой-то из встреч он увидел у неё в сумке потрёпанную тетрадь. Марго покраснела, попыталась спрятать, но он успел спросить: «Что это?»

— Черновик, — ответила она. — Я пишу роман. «Вид с седьмого этажа».

Он попросил прочитать. Она долго отказывалась, но потом дала. Через два дня он вернул тетрадь и сказал: «Ты талантлива, Марго. Не бросай это. Такие тексты нельзя закапывать в стол».

С этого момента между ними возникло что-то большее, чем просто симпатия. Он хвалил её сцены, спорил о персонажах, предлагал переписать диалоги. Марго чувствовала себя настоящей писательницей. Он единственный верил в неё — больше, чем мать, больше, чем подруги. И она влюбилась.

Первая интимная встреча случилась после третьего месяца знакомства. Он приехал к ней в общагу, когда соседки уехали на выходные. Соседки уехали в пятницу вечером: Юля — к родителям в Подмосковье, Света — к парню, Лена — в Хакасию на каникулы. Комната на четверых вдруг стала только их.

Марго помнила этот вечер в мельчайших деталях: запах его одеколона — древесный, с нотками табака; скрип двери, которую он закрыл на щеколду; его пальцы, расстёгивающие пуговицы её рубашки. Она дрожала — не от холода, а от напряжения, от того, что это происходило на самом деле.

Он был осторожен, но настойчив. Его ладони скользили по её спине, губы — по шее, и она закрывала глаза, чтобы не видеть потолок общаги с жёлтыми разводами. Кровать — старая, советская, с металлической сеткой — скрипела и тряслась в такт их движениям. Сетка стонала, пружины выли, подушка сползла на пол. Марго вцепилась в простыню, чтобы не закричать. А он шепнул: «Не думай о них. Думай обо мне».

Она думала. Она старалась думать только о нём, о том, как его руки сжимают её талию, как его дыхание сбивается, как он произносит её имя — «Марго», — и в этом имени было что-то новое, взрослое, почти запретное.

После он лежал на спине, глядя в потолок, и молчал. Она ждала слов — «было хорошо», «ты удивительная», «давай повторим». Вместо этого он спросил: «Ты приняла душ? Запах останется». Она кивнула, хотя внутри что-то оборвалось. Потом, уже в душевой, стоя под горячей водой, она плакала, но убеждала себя, что это от счастья.

Они встречались ещё несколько раз — всегда по его инициативе, всегда в местах, где никто из университета не мог их увидеть. Вторая встреча, яркая — в его машине, на парковке у торгового центра, тесно и неудобно, но он сказал, что так «безопаснее». Третья — снова в общаге, когда Юля уехала к родителям, а Света задержалась в библиотеке. Кровать тряслась так сильно, что с полки упала стопка книг. Марго смущалась, а он засмеялся — сухо, без тепла — и сказал: «Ничего, зато запомнишь на всю жизнь». Она запомнила. Не только грохот падающих книг, но и то, как быстро он оделся после, как проверил телефон, как сказал: «Мне пора, жена ждёт».

Она не задавала вопросов. Она не хотела портить иллюзию.

Через два месяца тест показал две полоски. Она не поверила, переделала, купила другой тест, третий, самый дорогой из аптеки. Две полоски. Всегда две. Она позвонила ему в перерыве между парами, голос дрожал, но она старалась говорить спокойно, как в кино: «Андрей Викторович, мне нужно с вами встретиться».

Он встретил её у метро, в тёмных очках, хотя солнца не было, и вёл машину так, будто за ними следили. Она сказала. Он не побледнел, не всплеснул руками. Он посмотрел на дорогу, потом на неё и сказал тихо, почти ласково: «Марго, это решаемо. Я знаю клинику. Анонимно. Быстро. Ты ничего не потеряешь».

«А если я не хочу решать?» — спросила она.

Он сделал музыку тише. Повернулся к ней всем телом. И сказал то, что она запомнила навсегда: «Марго, посмотри на меня. Я люблю тебя. Но я не брошу жену. У меня дети. У меня кафедра. У меня репутация. Ты для меня — свет в окне, но окно должно быть закрыто, чтобы не дуло. Если ты родишь, твоя жизнь закончится. Моя — тоже. Ты этого хочешь? Два трупа вместо одного ребёнка?»

Она не ответила. Вышла из машины на красный свет, хлопнула дверью и пошла по переходу, не смотря на сигналы. Он не поехал за ней. Через два дня она написала заявление об отчислении по собственному желанию. Декан вздохнул, сказал «жаль», но в глазах было облегчение. Андрей Викторович продолжал читать лекции. Его твидовый пиджак мелькал в коридорах, и Марго, забирая документы, видела его издалека. Он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло витрины.

Она родила одна, в муниципальном роддоме. Назвала сына Брониславом — в честь прадеда, о котором мать рассказывала, что тот прошёл войну и ни разу не пожаловался. Сокращённо — Бродерик. Так получилось само собой, из-за того, как он кряхтел в первые дни: «Бро-бро-бро», как маленький зверёк. Бродерик. Смешное имя для тяжёлой жизни.

Автобус дёрнулся, и Марго вернулась в настоящее. Она вышла на своей остановке, толкая коляску перед собой. Поднялась на пятый этаж панельной пятиэтажки, открыла дверь ключом, вошла в прихожую. В квартире было тихо — Юля и Света были на парах, Лена — в библиотеке. Только холодильник гудел на кухне.