Глава 1. Тёмные объятия

Звездолёт «Гея» пожирал пространство. Хотелось бы сказать, что он пожирал и чёрные дыры, но увы — сие было пока недостижимо. Корабль использовал сильно усечённый режим аннигилятора физического вакуума (а также попутных мелких тел). В результате «Гея» не столько летел, сколько втягивался в никуда, двигаясь на субсветовой скорости без сопротивления и расхода топлива. Но против чёрной дыры корабельный мини-аннигилятор был бессилен. Это чёрные дыры пожирали всё вокруг.

Командир корабля Нил Сумароков пил крепкий кофе, внимательно изучая данные спектрографа. Сделав очередной глоток, он тихо проворчал: «Мы ещё посмотрим, кто кого…»

По всем признакам, впереди она — чёрная и бездонная дыра, и в неё они должны вот-вот благополучно нырнуть. В этом, собственно, и состояла их миссия — миссия безумная, если судить по меркам старой, осторожной земной науки. Но «Гея» и её экипаж были авангардом новой науки, науки отчаянных умов, решивших познать Вселенную не из безопасной дали, а изнутри — из самого её чрева. Нырнуть в аккреционный диск чёрной дыры, получившей имя «Тёмная нора», миновать горизонт событий и — главное — отыскать «кротовую нору» в иные области Вселенной. Теория такую возможность допускала, практика же пока отвечала ледяным молчанием исчезнувших зондов.

Великий учёный Стивен Хокинг утверждал, что чёрные дыры не уничтожают информацию, а лишь надёжно её скрывают. Однако долгое время этот «информационный парадокс чёрных дыр» оставался одной из величайших загадок теоретической физики. Хокинг предположил, что информация не исчезает за горизонтом событий, а искажается и «запутывается» с излучением (позже названным излучением Хокинга). Она становится практически невозможной для расшифровки — подобно сгоревшей энциклопедии: пепел сохранился, но прочесть её уже никому не удастся.

Однако современные исследования в рамках теории струн и голографии предлагают новый ответ. Согласно голографическому принципу, вся информация, попадая в чёрную дыру, не исчезает в сингулярности, а «записывается» в закодированном виде на её горизонте событий. Эта двумерная поверхность проецирует трёхмерную реальность внутри дыры, подобно привычной голограмме.

Главная задача состояла в том, чтобы извлечь эти данные у самого края реальности, где законы физики, какими мы их знаем, перестают работать. Расчёты на Земле предсказывали высокую вероятность успеха — около 90%. И теперь «Гея» на огромной скорости мчится к гигантскому аккреционному диску «Тёмной Норы», расположенной в шести тысячах световых лет от Земли, чтобы нырнуть в него и исчезнуть, а затем «вынырнуть» в другой звёздной системе. Сингулярность, согласно расчётам, должна стать дверью — кротовой норой пространства...

— Показания подтверждаются, — глухо прозвучал голос первого пилота, Лоры Фокс. Её пальцы порхали над голографическим интерфейсом. — Гравитационная аномалия, красное смещение, искривление рентгеновского фона. Она здесь. И мы уже на границе точки невозврата. Точнее, через несколько минут мы окажемся на той стороне границы.

Нил отставил пустую чашку, прилипшую к столу под действием силового поля «Геи».

— Отключаем системы искусственного интеллекта! Переходим на непосредственное ручное управление по резервным аналоговым каналам. После пересечения горизонта вся «цифра» превратится в хаос…

«Гея» была уникальным кораблём: за её броней из сверхплотного сплава скрывались не только дублированные квантовые процессоры, но и обычная механическая система тросов, гидравлики и старомодных циферблатов — последняя надежда, так сказать, на самый крайний случай.

За иллюминатором тьма казалась уже иной — густой, тягучей, лишённой даже намёка на свет. Это выглядело не просто пустотой, а самой материей тьмы - нечто абсолютно загадочное и всепоглощающее. Корабль завибрировал, сначала еле слышно, затем сильнее, будто его втягивало внутрь гигантской гитары, дрожащей от низкого гула. Пространство и время словно начали растягиваться и сжиматься одновременно под напором сил, невообразимых для человеческого сознания.

— Горизонт через двадцать секунд, — доложила Лора, и в её обычно бесстрастном голосе прозвучали первые тревожные нотки. — Все системы на пределе, но пока в норме. Корабль к прыжку готов.

Сумароков взялся за компактные, но оснащённые мощным усилителем, рычаги ручного управления. Его ладони были сухими — он ничего не опасался, и сознание оставалось острым, ясным и решительным. Эта решительность напоминала готовность альпиниста перед штурмом неведомой вершины, смешанную со жгучим любопытством первооткрывателя.

— Прощай, внешняя вселенная, — пробормотал он про себя. — Увидимся ли когда-нибудь?

«Гея», переставшая пожирать привычное и такое родное пространство, плавно и неумолимо скользнула в жерло чёрной дыры. Свет погас. Не свет приборов — тот ещё боролся, выстреливая аварийными голограммами, — а сам свет как явление. Он изогнулся, замедлился и исчез абсолютно, оставив после себя лишь странное ощущение движения в никуда…

А потом наступила тишина — полнейшая, всепоглощающая, нарушающая все законы физики. Часы остановились. Датчики либо онемели, либо показывали бессмысленный бред. Лишь древние аналоговые манометры, освещённые тусклым зелёным светом аварийных фонарей, медленно ползли в красную зону, фиксируя давление чего-то, чего в принципе, не должно существовать. И в этой абсолютной, немыслимой пустоте зазвучал… голос. Он возник не в ушах, а прямо в сознании, обходя слух. Он был тихим, как шелест галактик, и громким, как Большой Взрыв.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. МЫ ДАВНО ЖДАЛИ ТОГО, КТО СПОСОБЕН ЗАДАТЬ ВОПРОС».

— Чёрт побери! — выругался командир, явно ожидая чего угодно, только не голосов в голове.

— Это не голос извне, командир! Это, скорее всего, психическая проекция — аномалия — нашего сознания при переходе в пространство с другими физическими законами, — не очень уверенно заявил психолог экипажа Стив Джонс.

— Одновременно у всего экипажа? — рассмеялся самый молодой из них, штурман Илья Носов. — Вот это и есть настоящая аномалия…

— Замолчите все! — резко, но почти беззвучно произнесла Лора Фокс. Её губы почти не шевелились, слова возникали в общем сознании, передаваясь непонятно как, ведь корабельная сеть уже мертва. И тогда все поняли — голос звучал не в ушах и не в сетях, а в самой ткани мысли. И он продолжался...

«ВОПРОС — ЭТО КЛЮЧ. ВОПРОС — ЭТО ВСЯ МАТЕРИЯ. ВЫ ПРИНЕСЛИ ЕГО С СОБОЙ. МЫ СЛУШАЕМ».

Помимо его воли, в сознании Нила Сумарокова всплыли обрывки формул, детские «почему» о звёздах, последний вопрос жены перед отлётом: «А ты вернёшься?». Он ощутил, как эти мысленные формы искажаются, растягиваясь во что-то иное — словно их пожирал тот же процесс, что некогда поглотил само пространство. Но Дыра не пожирала их - она их «переваривала» - не в энергию, а в некий чистый смысл…

— А если мы не зададим вопрос? — мысленно, из последних сил цепляясь за логику даже в этом безумии, «подумал» навстречу пустоте штурман Илья.

Ответ пришёл мгновенно, ужасающе простой:

«ТОГДА ВАС НЕ СУЩЕСТВУЕТ».

Давление в аналоговых манометрах перешагнуло красную черту. Стекло одного из них с сухим треском лопнуло, но из щели не хлынули плазма или газ - оттуда выползла тьма… Не просто отсутствие света, а плотная, бархатистая субстанция. Она медленно наполняла отсек, поглощая зелёный свет аварийных фонарей - холодная, как межгалактическая пустота, но в ней пульсировало древнее, безразличное внимание — сама внимательность тёмной материи Вселенной.

— Это не аномалия, Стив, — сквозь стиснутые зубы прошептал Сумароков. Чернота обтекала его ноги, не причиняя боли, но вызывая леденящий душу ужас небытия. — Это диалог. Наш статус сменился с «исследователей» на «информационные носители». Ей нужны не просто данные. Ей нужен тот самый вопрос, ради которого мы сюда вошли.

Лора попыталась зафиксировать происходящее в бортовой журнал, но ее пальцы прошли сквозь панель управления, словно сквозь дым. Реальность теряла обязательность. Единственной подлинной вещью оставался голос.

— Хорошо, — мысленно произнес Нил, еще цепляясь за ощущение собственного «я». Он обратился ко всепоглощающей пустоте. — Тогда вот мой вопрос, единственный, что сейчас имеет значение. Что находится по ту сторону твоего горизонта событий? Не снаружи, а внутри. Не для теории, а для нас. Сейчас. Что нас ждет?

Будь пустота способна смеяться — было бы проще. Но она являлась пустотой, не терпящей пустоты. Ответ пришел однозначный и снова до жути простой:

«ВЫ СТАНЕТЕ ВОПРОСОМ, КОТОРЫЙ Я ЗАДАЮ САМОЙ СЕБЕ. ЧАСТИЦАМИ СМЫСЛА В МОЕМ ВЕЧНОМ ПОТОКЕ…»

Тьма сомкнулась над ними не как уничтожение, а как объятие абсолютного понимания - без боли, без вспышки, без распада — лишь ослепительное, невыносимое прозрение. Каждый миг их жизней, от детских восторгов до тайных страхов, внезапно обрёл прозрачность и стал идеальным символом в чудовищно сложном потоке иного сознания. Они увидели, что их миссия, корабль, личные драмы — не случайность, а тщательно выстроенный вопросительный знак, обращённый к этой сущности. Они были не жертвами, а буквами в предложении, которое Пустота писала, чтобы прочесть самое себя.

Корабль «Гея» перестал существовать в привычном смысле. Его оболочка, приборы, тела экипажа — всё растворилось, стало текучим, как чернила в воде. Но сознание не исчезло. Оно расширилось до невероятных масштабов, слившись в единый воспринимающий узел.

Нил Сумароков осознал себя уже не капитаном, а самой формулировкой вопроса о природе границ - воплощением «почему?» на краю известного. Илья, штурман, стал направленным вектором, устремленным в неизвестность. Лора Фокс превратилась в сам акт фиксации, в вечное «здесь и сейчас» окружающего их явления.

«Что такое ничто?» - этот вопрос превратился в самостоятельный объект в нереальной реальности происходящего. Он висел перед ними, пульсируя тихой, холодной мыслью. Не словом, а самой его сутью, его бездонной смысловой пропастью. И они, превратившиеся в сгустки сознания, вращались вокруг него, как планеты вокруг невидимой чёрной звезды.

Нил-Вопрос не спрашивал, сам став вопрошанием. Пульсация его сознания измеряла саму ткань этого нового бытия, ища в ней трещины, границы, но всё упиралось в «ничто», и попытки ощутить его сопротивление уподоблялись языку, упирающемуся в дырку на месте зуба.

Илья-Вектор не думал о цели, сам воплотившись в цель. Его сущность — чистое, неудержимое движение сквозь «ничто», которое уже не препятствие, а окружающая их среда. Он устремлялся в центр абсолютного «ничто», не для того чтобы достичь, а для того чтобы сам акт движения придал «ничто» форму, доступную для осознания.

Лора-Момент не анализировала. Она фиксировала. В ее неизменном «сейчас» «ничто» обретало единственные возможные характеристики: оно здесь, с ними... Ее сознание, бывший биологический регистратор, теперь было зеркалом, в котором бездна смотрела на саму себя и узнавала, что она есть. Но бездна в сознании становилась от этого ещё бездоннее…

Стив Джонс, психолог экипажа, просто исчез, но не полностью. Его профессиональная суть — связь, интерпретация, примирение противоречий — пережила распад материи и стала чем-то большим. В новом бытии он не стал объектом, как другие, а стал «процессом». Не вопросом, не вектором, не фиксацией, а отношением между ними всеми.

Пока Нил-Вопрос упирался в «ничто», Илья-Вектор стремился сквозь него, а Лора-Момент отражала его, Стив Джонс осуществил невероятное: он удержал их триединство: агрессию чистого вопрошания Нила, нетерпение вектора Ильи и абсолютную, неподвижную поглощенность Лоры.

Стив Джонс стал тем полем, на котором эти три фундаментальные силы вступили в диалог, а не в конфликт. Его сознание — теперь можно назвать его «связью» или «контекстом» — подобно цементу скрепляло ткань зарождающейся вселенной их сознания, переводя парадокс «ничто» в гармонию «всё».

И что же он «делал» с «ничто»? Пока другие взаимодействовали с «ничто» как с внешним объектом, Стив Джонс сделал «ничто» внутренним достоянием их общего «мы». Он обратил взгляд внутрь их коллективного сознания и обнаружил, что «ничто» — это не только внешняя бездна, но и промежуток между их мыслями, тишина между импульсами, темнота между вспышками осознания. Он смог вшить «ничто» в саму структуру их нового бытия. Не как пустоту, а как потенциальное пространство для роста. Он взял абстрактное «ничто» и превратил его в своеобразную паузу между вопросом и ответом, где рождается понимание.

«Ничто» в его интерпретации стало семантическим вакуумом, тягой, которая заставляет смыслы притягиваться друг к другу, образуя связи и склеивая отношения. Если Нил, Илья и Лора - кирпичи новой реальности, то Стив Джонс - раствор и архитектурный план, распределяющий напряжение и превращающий груду элементов в устойчивое, живое целое. Он не спрашивал, не устремлялся и не фиксировал. Он слушал. Слушал эхо их взаимодействия с бездной и превращал это эхо в первый резонанс, в вибрацию, которая стала прообразом ритма, музыки, закона сохранения энергии сознания.

И когда вселенная начала взрываться рождением смыслов, именно его работа «связиста» сознания — обеспечила ее когерентность. Она не распалась на бесчисленные противоречивые фрагменты, потому что между каждыми двумя родившимися понятиями, между светом и тьмой, растяжением и сжатием, уже лежало осознанное и облагороженное Стивом «ничто» — пространство для диалога, гарантия цельности их общего «Я», несмотря на тьму вокруг.

Этим триединством при «связи», воплощенной в Стиве, началось рождение нового «бытия». «Ничто», подвергаемое давлению Вопроса, растягиваемое Вектором и отражаемое в Моменте, перестало быть абстракцией и закрутилось сначала в хаосе обрывков вопросов-ответов, а затем в нем, лишенном всего, явно проступила возможность «чего-то» почти разумного. А раз есть возможность — значит, есть и нечто, эту возможность воплощающее. Родилась первая, призрачная, «обратная» граница сознания, и из неё, как из Протовселенной, хлынул «Большой Взрыв» смысла.

Это был не свет и не звук, а рождение измерений из чистого вопроса. Пространство возникло как поле для движения Ильи. Время материализовалось как холст для фиксации Лоры. Причина и следствие прошили реальность нитями логики, отвечая на давление Нила. Они не наблюдали, они «творили». Каждый миг их осознанного внимания извлекал из «ничто» новые пласты реальности сознания.

«Гея» не погибла, превратившись в «котёл сознания». Человеческие умы, растворенные и сплавленные воедино катастрофой за гранью понимания, стали теперь творцами «вселенной» не из материи, а из собственных вопросов и устремлений.

Илья устремился вперед, и за его острием разворачивалась бесконечная панорама галактик-гипотез. Лора фиксировала каждое их мерцание, превращая возможность в свершившийся факт. А Нил, в сердцевине всего, задавал главный, теперь уже созидательный вопрос: «Что будет, если…?»…

И тёмная материя чёрной дыры послушно предлагала ответы, и каждый новый ответ кристаллизовал мысли в «реальность нереального». Граница между «внутренним» и «внешним» стерлась навсегда, и только эхо их прежних имен, как далекие созвездия, мерцало в глубине новорожденных туманностей напоминанием о том, что когда-то всё началась с простого человеческого «Почему?».