Детство

«Бестолочь ты, а не портной!» – не выдержал отец и дал Петьке подзатыльник. Тот насупился и обиженно молчал. Петька ходил в училище, но в учебе и ремеслах не преуспел. Он любил животных и с радостью ухаживал за коровой, кормилицей семьи. Его младший брат Коля, наоборот, заявил: «Хочу сам шить одёжу». «Портняжка ты наш, – посмеялась мама: – Видать, в отца пошел!» На обрезках ткани Коля учился размечать, кроить, приметывать и шить на швейной машине – отец сажал его верхом на колено, другой ногой жал на педаль и направлял его ручонками ткань под прыгающую вверх-вниз иглу. Иногда доставалось и Коле, но в отличие от брата, он не обижался, а бунтовал, воспринимая гнев отца как несправедливость. Отец его не подавлял, потому что в детстве сам получал незаслуженные нагоняи от своего папаши.

Родители работали с детства и проучились в церковно-приходской школе всего два года, кое-как освоив письмо, арифметику и чтение. Мать, Мария Гавриловна, несмотря на хороший почерк, писала с трудом, считала так себе, а читала по слогам, поэтому вместо чтения книжек на ночь рассказывала детям сказки, в коих была мастерица. Коля часто просил: «Мама, ласказы сказку пло тебя и папу!» – «Я ведь уже сказывала!» – «Хатю есё». «Ну ладно, слушай. Это не сказка, а быль. Я жила с добрым папенькой и красивой, но злой мачехой-ведьмой. Маменьку я не помню, помёрла она рано. Папенька любил меня и рассказывал чудесные сказки. Мачеха околдовала моего мягкого папеньку, и он ей все прощал, а меня превратила в чернавку и с утра до ночи изнуряла самой тяжкой и грязной работой. Однажды в нашу деревню заехал добрый молодец Василий, и случилась у нас любовь с первого взгляда. Он коснулся меня волшебной иглой, разом обрядил в нарядный сарафан и сказал: «Выходи за меня, красна девица!» Я обрадовалась и сказала, что я согласная, если папенька дозволит. Мы бросились папеньке в ноги, он благословил нас, потом пешком ушли в родное село Василия, там обвенчались в Покровской церкви, а после свадьбы уехали сюда, стали жить-поживать, добра наживать и детей пестовать». Мама каждый раз рассказывала эту историю чуть по-новому и Коле она не надоедала. «А тепель пло Бабу-Ягу». Мама рассказывала, а Коля засыпал, не дождавшись конца.

Самым первым Колиным воспоминанием были коровы, идущие мимо окна, возле которого стояла его кроватка. Тогда ему было год-полтора. Рано утром пастухи собирали городское стадо из сотен коров, овец и коз и гнали его на пастбище. В полдень хозяйки самых дойных буренок шли в поле на дневную дойку, а в конце дня бабы и дети поджидали у ворот степенное идущее стадо и разбирали свою скотинушку. Коле было шесть лет, когда Сашка Беляев с соседней улицы, старше его на год, предложил на спор остановить большого козла, который всегда шел впереди овец.

– А вот возьму и остановлю! – ответил Коля.

– Собздишь! – презрительно подначил его Сашка.

– А вот и нет!

Не раздумывая, Коля выскочил на дорогу, преградил козлу путь и обеими руками схватил за рога. Козел мотнул головой, отбросил его и важно прошествовал дальше.

Отец, Василий Иванович, доучился сам, читал и писал хорошо, а считал еще лучше. Он вообще не пил спиртного, но в буфете всегда держал бутылку водки для гостей. Дети побаивались сурового и требовательного отца и льнули к доброй матери.

«А как ты нашел маму?» – спросил отца подросший Коля. Он решил проверить мамину сказку. Отец про нее не знал и рассказал, как все было на самом деле: «В молодости я с бродячей артелью обшивал народ по окрестным деревням и в Пузикове приметил бедно одетую, но пригожую девушку с русой косой до пояса. Мне сказали, что это Маруся, дочка Гаврилы Сырникова, 16 годков ей, с мачехой не ладит, особо как та сына Ваньку родила. Всю ночь я на глаз шил ей сарафан, а на следующий день осмелился подойти и вручил подарок. Она обрадовалась, зашла за ближний сарай и вернулась в обнове красавицей. Сарафан пришелся впору. Помню, что свое старое платье Маруся так и бросила за сараем. Мы прошлись по деревне под любопытные взгляды. Ободренный, я решился и как в омут кинулся: «Выходь за меня!» Я боялся, что засмеет, но Маруся ответила так, словно ее пригласили не замуж, а в лес по ягоды: «Пойдемте, я папеньку из избы позову и, если он дозволит, то я согласная». Ее отец посмотрел на меня по-доброму и спросил: «Васька Кербунов? Так ты стал быть сын Иван Макарыча и Евдокии Федоровны?» Он благословил нас без иконы прямо на улице: «Будьте счастливы! Василий, береги ее. Вещи ёйные я привезу потом на телеге». Отец дал Марусе на память своё фото из модного ателье Теодора Любича в Питере – она в спальне висит, на ней он с окладистой бородой и растрепанными волосами сидит в зипуне и валенках с большой пушистой шапкой в руке. Я утряс артельные дела и ушел с Марусей пешком в свое село Кашинское Устье. Там и венчались. Гаврила приехал без жены и дал аж 100 рублей утаенного от нее приданого. На уговоры родителей остаться я ответил: «И что, мне опять по деревням ходить? Нет, в городе люди сами ко мне пойдут». Так мы поселились здесь в 100 верстах выше по Волге от родных мест».

Денег хватило снять комнату с кроватью и купить швейную машину. Стол и два стула Василий сделал сам из деревяшек, что бесплатно дали хозяева. Он шил одежду на заказ и на продажу, работал увлеченно и неутомимо, а жену в дела не посвящал. Через три года он подогнал извозчика и удивил беременную Марусю: «Поехали, покатаю!» Ехали недолго и остановились возле большого деревянного дома. Он завел ее через калитку во двор, потом на крыльцо и распахнул дверь: «Заходи, это наш дом, я его купил, и кровать приобрел, она уже в спальне!» Пораженная Маруся только ахнула.

Их дом на цоколе из белого пиленого известняка выделялся пятью высокими окнами по фасаду и мезонином. За домом были сад, огород, сарай, баня и пруд. В передней части дома жила растущая семья, а в задней, за переходом, Василий Иванович устроил швейную мастерскую с наемными рабочими. В торговых рядах он держал магазин готовой одежды и к сорока годам стал богатым горожанином, но хранил обычаи крестьянской жизни: за столом все ели щи из общей миски деревянными ложками, а когда жидкость заканчивалась, по его команде «С мясом!» каждый брал по куску.

На семейной фотокарточке 1911 года во дворе на фоне кустов отцветшей сирени 8-летний Коля в гимназическом мундире стоит слева, независимо отстранившись от старшего брата Пети 14-ти лет. Видно, что они не особо ладят. Петя выше на голову, даже с учетом картуза у Коли на макушке. Он смотрит открыто и простодушно, а Коля – недоверчиво и так серьезно, что невольно кажется, будто он старше Пети. В центре на стульях рядом сидят отец и мать. У отца чуб набок, усы и небольшая борода, у матери зачесанные назад длинные волнистые волосы, у обоих – ни морщинки и ни сединки. Отцу сорок один, он строг, полон сил и энергии, одет в костюм-тройку и сорочку, между распахнутыми полами пиджака видна цепочка карманных часов, а матери, красавице с задорно вздернутой левой бровью в темном платье с рюшами всего тридцать три и у них еще родятся дети. К коленям родителей спиной прижимается двухлетний Алеша, наряженный длинное белое платьице и детский поварской колпак. Его придерживает мать, чтобы не убежал. Рядом спокойно стоит 7-летняя Клава в клетчатом платье, сцепив руки на животе. На правом краю молодая нарядная нянька стоя держит на руках годовалого Павлика. По команде фотографа все, включая младенца, внимательно смотрят в объектив фотоаппарата, ожидая что «сейчас вылетит птичка».

Понимая, что портного из Пети не получится и, видя его любовь к животным, Василий Иванович накануне Первой мировой войны отвезет его в Москву учиться на ветеринара. Им он и будет служить во время той войны, а в Гражданскую – воевать в Красной коннице, из-за чего между ним и отцом произойдет раскол. Он женится и осядет на Украине, а матери будет писать письма, полные уважения и любви, и присылать фотокарточки – свои и семейные с женой и маленьким сыном.

Во время Гражданской войны Василий Иванович меньше чем за месяц потеряет оставшихся в родном селе мать, отца и сестру, а в его семье от дизентерии за несколько дней умрут друг за другом сразу четверо: Клава, Павлик и еще двое детей, которые родятся вслед за ним. Он все перенесет, но эта беда сильно потрясет Марию Гавриловну. Она будет крепиться и родит еще мальчика и девочку.

От Марата до Кропоткина

В гимназии Коля учился хорошо, много читал, увлекался идеями Великой французской революции и личностью Жан-Поля Марата. С ним он ощущал внутреннее родство – Марат писал, что уже в восемь лет воспринимал несправедливость за личную обиду. Колю вдохновлял его образ пылкого революционера, ненавидевшего богатых и не доверявшего политикам, оставшегося с народом до конца, когда его, преданного и бескорыстного друга бедных, одевавшегося как они и принципиально сидевшего на хлебе и воде, прямо в ванной зарезала роялистка. Николай представлял себя на месте Марата, почти физически чувствовал вонзившийся нож и видел, как вода окрашивается кровью, с отчаянием сознавая непоправимость случившегося. Марат заявлял, что государство создано с помощью насилия, все его законы служат господству над бедняками, которых оно грабит и вынуждает отбирать собственность у богатых. Он оправдывал любые выступления против несправедливого государственного строя. Взяв власть, коммунисты подняли имя Марата на свой щит – переименовали улицы в его честь, поставили памятник в Москве, а после подавления восстания в Кронштадте мятежному линкору «Петропавловск» дали имя «Марат». Но вся эта помпезность не изменила отношение выросшего Коли к Марату – в свое время тот не поддержал коммунистов, чтобы народ Франции не потерял тяжело завоеванной свободы.

После революции Колю заинтриговал анархист Михаил Бакунин, чьи книги издали большевики, хотя он был против диктатуры пролетариата, считая ее угрозой самовластия нового революционного лидера. Бакунин рано оставил военную службу, уехал за границу, где водил знакомство с революционерами. О его опасных связях узнало правительство и потребовало вернуться, но Бакунин отказался и был лишен дворянства. Его взгляды были и впрямь разрушительными – революция должна уничтожить государство путем вооруженного бунта и создать новое общество – добровольное объединение самоуправлений общин. Неистовый Бакунин свои взгляды подкреплял участием во многих восстаниях в европейских государствах и их организацией.

Князь Петр Кропоткин, аристократ, выпускник Пажеского корпуса, многогранный талант, ученый и революционер, поначалу заинтересовал Николая как историк. Его книгу «Великая французская революция 1789-1793» он прочитал взахлеб. Кропоткин отказался от светской жизни, в 19 лет отправился служить казачьим есаулом в необжитую и малоизученную Восточную Сибирь и на пять лет стал путешественником и первооткрывателем. За участие в подпольном революционном кружке он попал в Петропавловскую крепость, но с помощью друзей бежал из арестантского отделения госпиталя, куда его перевели по болезни, и на сорок лет оказался в эмиграции. По возвращении в Россию в 1917 году его ждал восторженный прием огромной толпы, почетный караул гвардейского полка и оркестр, который играл «Марсельезу», торжественный гимн Великой французской революции, столь близкий сердцу Кропоткина. Позже Керенский предложил Кропоткину пост министра во Временном правительстве, но тот не особо вежливо отказался, не желая даже прикасаться к казенному пирогу. Даже нуждаясь, он отверг помощь и правительства коммунистов.

Николая увлекли анархические идеи Кропоткина отрицания государства. Людям предлагалось самим создать новый общественный строй – добровольное объединение самоуправлений, коммун и кооперативов на основе взаимопомощи, что даст всем желанную свободу, справедливость и равноправие. Кропоткин умер в феврале 1921 года. Кадры кинохроники многотысячных похорон показали, насколько люди уважали и ценили его. Вслед за гробом вместе с родными, друзьями и разного рода революционерами шли анархисты с лозунгами «Где власть там насилие», «Обществу, где труд будет свободный, нечего бояться тунеядцев», «Нет яда более подлого, чем власть над людьми» и «Вечная слава мировому учителю анархизма».

Для Николая идеи анархизма воплощали мятежный дух борьбы, постоянное искание и открытие нового, свободу мысли и отрицание навязанных государством понятий. Он охотно делился своими взглядами с товарищами и заинтересовал Сашку Беляева, Женьку Солоницына, Сережку Серговского и Мишку Логинова. Их отцы, кустари и торговцы, до революции имели свое дело и жили хорошо, а теперь бедствовали. Понятно, что сыновья переняли их недовольство.

Бунт

Гражданская война исковеркала жизнь не только смертью детей и близких. В городе воцарилась удушливая атмосфера власти чужих людей и крикливых руководящих лозунгов: «Долой спекулянтов!», «Ни копейки частному торговцу!», «ЧК – глаза и уши пролетариата», «Религия – орудие эксплуатации!», «Неплательщики налога – враги трудового народа!», «Штыком победили – победим молотом!», «Юноша – почему тебя нет в рядах допризывников?», «Кто не пойдет на воскресник, тот жаждет страданий трудового народа!», «Убьем наукой засуху и голод!», «Дадим государству месячный заработок взаймы!» Новости запаздывали – железная дорога была далеко, а судоходство по Волге, оживленное до революции, замерло. Заводики встали. Не стало бойких ярмарок с товарами из окрестных деревень. Портновское дело отца заглохло. Кормились с огорода, сада и от коровы, ловили рыбу, собирали грибы и ягоды.

Собирать ягоды было невыносимо скучно, а вот грибы – совсем другое дело! Когда-то погожим летним утром отец взял маленького Колю в лес по грибы, оставив Петьку помогать матери. Коля был без корзинки и убежал от отца. На полузаросшей тропинке он вдруг наткнулся на здоровенный гриб с богатырской ножкой и бархатисто-коричневой шляпкой. Коля опустился на колени, ощутил его приятный запах и с трудом вытащил из земли. Увлекшись, он не обращал внимания на отдаленные крики «Коля, Коля!», не узнав голос отца – он не слышал его в лесу и привык к строгому обращению «Николай». На всякий случай он тоже начал кричать: «Ау, ау!» Отец вскоре подошел:

– А я уже боялся, что потерял тебя! Это ты нашел? – Ага, сам.

– Молодец, поздравляю с первым белым! – А почему его белым зовут?

– Смотри, там, где я ножку обрезал от земли, гриб белый. Он хоть и большой, но молодой, загляни ему под шляпку – там все белое. А еще, когда мы сушим грибы на зиму, все грибы чернеют, а этот нет. Короче, белый он во всем белый, так и прозвали.

С того дня грибной азарт захватил Колю и он долго помнил свои лучшие белые. Для заготовки грибов переправлялись на пароме через Волгу и в тамошних лесах корзинами брали одни белые, подосиновики, грузди и рыжики, которые сушили и солили.

Коммунисты запретили торговать зерном и заставляли крестьян сдавать излишки по низким ценам, а те старались продать дороже – частникам. Предприимчивый Василий Иванович не сидел сложа руки и занялся торговлей зерном, но в1919 году его осудили за спекуляцию хлебом и лишили избирательных прав. В ту пору он впервые посетовал: «Не дают товарищи жить!»

В их город иногда попадала анархистская литература и листовки с призывами к экспроприации, вооруженному восстанию, революции и созданию анархических коммун. Дошли, хоть и с опозданием, призывы восставшего Кронштадта.

– Они требовали убрать комиссаров и коммунистов из советов, освободить всех политзаключенных, предоставить обещанные Лениным права и свободы, разрешить крестьянам распоряжаться землей, свободную торговлю и кустарное производство собственным трудом. Эту власть возненавидели даже балтийские матросы, «краса и гордость русской революции», как их называли сами большевики, – сказал Коля.

– Я подписался бы подо всем, только с ними жестоко расправились. Отчаянные были мужики! – ответил отец.

Не считая величественного собора, новенькая двухэтажная краснокирпичная гимназия, где учился Николай, была самым заметным и красивым зданием в городе. В 1918 году ее преобразовали в единую трудовую школу, которую он и окончил. Николай вырос в сильного парня на полголовы выше отца, с крепкой шеей, решительным лицом и серьезным взглядом карих, как у отца, глаз, в которых угадывались самолюбие и настойчивость. Его лицо немного портили красные пятна от выдавленных юношеских угрей. Стригся он коротко, но носил бакенбарды, которые подчеркивали скулы и волевую челюсть, придавая лицу немного бунтарское выражение.

Ближайшим другом Николая был Федор Кузнецов, старше на три года, среднего роста, сдержанно-приветливый, со строгим взглядом серых глаз. Аккуратные усы и бородка делали его старше. Федор жил за Волгой, у своей бабки в деревне Хотмирово, окруженной лесами, где в ближайшем селе у него было место учителя начальной школы. Вне школы он любил одеваться как толстовец в подпоясанную рубаху поверх брюк, но толстовцем не был, а считал себя анархистом. В начале 1922 года его пытались привлечь за анархизм, но дело прекратили, так как предъявить было нечего. Федор часто навещал своих родителей, живших рядом с Николаем. В гимназии он не обращал на него внимания, но когда тот вырос, они обнаружили общность взглядов.

Как-то Федор задал ему вопрос:

– Царь казнил старшего брата Ленина, Александра. У Кропоткина тоже был старший брат, тоже Александр и жертва царизма – застрелился под конец 10-летней ссылки. Как ты думаешь, Ленину и Кропоткину хотелось отомстить царской фамилии?

– Насчет Кропоткина я уверен, что нет, он был интеллигентным, незлобивым и ни к кому не испытывал ненависти. Человек, в старости похожий на доброго Деда Мороза, не способен желать крови, а Ленин мог и мстить, царя-то недавно расстреляли при нем. Похоже, что он мстил вообще всем бывшим, – ответил Николай.

Немного помолчав, он предложил то, что давно вертелось в голове:

– А давай организуем анархическую группу!

– Знаешь, я и сам хотел предложить!

– Я возьму себе кличку Русский Марат, – сказал Николай.

– А я буду Кузнец – кузнец своей судьбы, – ответил Федор.

Пригласили ребят, которые уже заинтересовались анархизмом. Они тоже взяли себе клички: Сашка Беляев – Белый, Женька Солоницын – Соленый, Мишка Логинов – Лог, Сережка Серговский – Серж. Последние двое были самыми молодыми, а Беляев – самым непримиримым к коммунистам, он ненавидел их за зверства.