Глава 21. Пустота

Часть первая: Холод камня

Возвращение в Локацию Зеро не было похоже на бегство. Это было погружение в вакуум. Лекс спускался по знакомому, грубо вырубленному в скальной породе лазу, и с каждым шагом, с каждым метром, отделявшим его от поверхности, от серого, промозглого неба, от вездесущей, давящей тишины «Пасти», он чувствовал, как мир звуков, запахов и даже ощущений медленно, но неотвратимо отступает, сжимается, словно шагреневая кожа, оставляя его в коконе абсолютной, всепоглощающей пустоты. Его собственные шаги — хруст каменной крошки под тяжелыми, стоптанными ботинками, глухое эхо, мечущееся между неровных, покрытых влажными подтеками стен, — казались единственными звуками во всей вселенной. Дыхание — хриплое, неровное, с присвистом из-за сломанного в одной из прошлых жизней и неправильно сросшегося ребра — звучало в этой тишине оглушительно громко, словно работа древнего, неисправного пневматического насоса.

Он не считал ступени. Не смотрел по сторонам. Его воспаленные, слезящиеся от усталости и напряжения глаза были прикованы к одной-единственной точке — к слабому, едва заметному, зеленовато-голубому свечению, что пульсировало далеко внизу, в самом сердце этого каменного лабиринта. Свечению, которое было его единственным ориентиром. Свечению, которое он так хорошо узнал за те дни, что провел здесь, в этой древней, пропитанной «Скверной» усыпальнице.

Он нес с собой два груза. Один — физический, ощутимый, давящий на израненное, ноющее плечо. Молот. Тот самый, что он подобрал у края «Пасти», уже уходя, повинуясь какому-то смутному, иррациональному импульсу, в котором сам себе боялся признаться. Тяжелый, черный, молчаливый. Его руны, которые во время боя горели ярким, призрачным светом, теперь были темны и безжизненны. Он сделал свою работу. Выполнил свое предназначение. Уравнял шансы. И теперь, в его руках, он был просто куском металла. Но Лекс не мог его бросить. Не мог оставить там, на краю разлома, словно ненужный, отслуживший свое инструмент. Он чувствовал, что это оружие, это древнее, чудовищное порождение «Скверны», еще не закончило с ним. Что его путь, их общий путь, еще не завершен.

Второй груз был невесомым, но оттого не менее тяжелым. Он лежал в нагрудном кармане его истрёпанной, пропитанной потом, кровью и въедливой пылью куртки, у самого сердца. Костяной осколок. Маленький, гладкий, тщательно отполированный до блеска. Он был теплым. Всегда теплым, независимо от температуры окружающего воздуха. Словно в нем, в этом крошечном фрагменте чьей-то жизни, запертой когда-то в костяной тюрьме Палача, всё ещё теплилась искра. Искра не «Скверны», не магии, не системной силы. Искра обычной, человеческой теплоты. Любви. Памяти. Того, что Палач потерял, а он, Лекс, сам того не ведая, вернул ему в последние минуты его бесконечной жизни. И теперь этот осколок, эта память, этот завет — «Не становись мной» — был с ним. Постоянно. Напоминая о себе теплом у сердца при каждом вдохе, при каждом ударе.

Моль осталась наверху. Он настоял. Не потому, что не доверял ей или не хотел видеть рядом. Наоборот. Именно потому, что она была единственным живым существом, ради которого он всё ещё был готов бороться. Локация Зеро, это место абсолютной, концентрированной «Скверны», место, где Система отключалась, а реальность истончалась, словно ветхая ткань, не было местом для нее. Для обычного, хоть и искалеченного жизнью, но живого человека. Здесь, в этом подземном склепе, пропитанном энтропией, не было воздуха для жизни. Только для существования. Для ожидания. Для того, чтобы зализывать раны в полной, абсолютной, космической изоляции.

Он спустился в главный зал — огромную, идеально круглую камеру с куполообразным, теряющимся в вышине потолком, сложенную из черного, блестящего, словно мокрая смола, камня. Здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Всё тот же ровный, призрачный, зеленовато-голубой свет, исходящий, казалось, от самих стен, от тысяч микроскопических рун, покрывавших каждый квадратный сантиметр поверхности. Всё тот же холодный, сухой, лишенный запахов воздух, который, однако, странным образом обострял чувства, заставляя мысли течь яснее, чётче, быстрее. Всё та же давящая, звенящая, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь слабым, утробным, инфразвуковым гулом, который, казалось, исходил из самого центра земли, из того древнего тектонического разлома, что питал это место «Скверной».

В центре зала, на невысоком, круглом постаменте из черного камня, было пусто. То место, где покоился главный, огромный Молот, тот, что он видел в своем видении и который активировал, было свободно. Только слабое, едва заметное свечение, исходящее от постамента, указывало на то, что это место не простое. Что оно всё ещё заряжено. Всё ещё ждет. Рихтера, старого, усталого хранителя, не было. Он словно растворился в тенях, став частью этого места, как и обещал. Или, возможно, время, этот неумолимый, всепожирающий поток, наконец добралось и до него, позволив ему уйти вслед за своим создателем, доктором Келлером.

Лекс подошел к постаменту. Медленно, с трудом, превозмогая боль в измученном теле, опустился на колени. Положил Молот рядом с собой. Тот глухо стукнул о камень, и звук этот, многократно отраженный от стен зала, прозвучал похоронным колоколом. А затем он сделал то, зачем, собственно, и пришел сюда. Он достал из нагрудного кармана костяной осколок. Теплый. Гладкий. Мерцающий в призрачном свете зала мягким, почти живым перламутровым блеском. Он положил его на постамент, в самый центр, туда, где раньше покоился Молот. И замер.

Он не молился. Он давно разучился верить в богов. В этом мире, где люди убивали друг друга за банку просроченных концентратов, где Система превратила жизнь в бесконечную, кровавую охоту, а души становились расходным материалом, вера была непозволительной роскошью. Глупостью. Он просто... отдавал дань. Памяти. Не Палача — того, кого весь Котлован знал и боялся под этим именем. Памяти того человека, чье имя он так и не узнал. Кто когда-то любил женщину по имени Анна. Кто верил в будущее. Кто был сломлен этим жестоким, безжалостным миром и превратился в чудовище, но в самый последний момент, перед лицом своей смерти, смог снова стать человеком. Благодаря ему, Лексу. Благодаря его отказу быть палачом. Благодаря его дару — «Памяти о смерти», которую он использовал не как оружие, а как... лекарство. Как ключ к той двери, что Палач сам для себя захлопнул много циклов назад.

Он сидел так долго. Очень долго. Час, два, три? Время в этом месте, лишенном дня и ночи, не имело значения. Он просто смотрел на осколок, лежащий на черном, блестящем камне, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под спудом усталости, боли и опустошения, медленно, нехотя, начинает заполняться та самая пустота, что образовалась там после боя. Не целиком. Не полностью. Но по краям, словно вода, просачивающаяся в пересохшее русло реки. Он чувствовал, как боль, острая, жгучая боль утраты — не Палача, а того, кем он мог бы стать, того, кого он только что отпустил, — начинает притупляться, превращаясь в тупую, ноющую, но уже не разрывающую душу на части тяжесть. Он чувствовал, как страх, липкий, животный страх перед будущим, перед неизвестностью, перед тем, что охота не закончится никогда, начинает отступать, уступая место холодной, спокойной, почти фаталистической решимости. Он выжил. Снова. Вопреки всему. И он будет жить дальше. Потому что он должен. Ради Моль. Ради Вэйл. Ради тех, кто верил в него. Ради себя самого. Ради того, чтобы доказать, что даже в этом аду, даже будучи «расходником», можно остаться человеком.

А потом это случилось.

Беззвучно. Бесплотно. Словно порождение его собственного уставшего, измученного сознания. Перед его глазами, прямо в воздухе над постаментом, развернулась информационная панель. Его метка, которая здесь, в Локации Зеро, всегда была отключена, молчала, словно мертвая, вдруг ожила. Слабо, едва заметно запульсировала теплом на запястье. И перед ним, заслоняя собой черный камень и костяной осколок, загорелись алым строки глобального оповещения. Того самого, что преследовало его все эти долгие дни, недели, циклы. Того, что делало его вечной мишенью.

«ВНИМАНИЕ! ВСЕМ ОХОТНИКАМ И ГРАЖДАНАМ КОТЛОВАНА!

ОБЪЕКТ: [ПАЛАЧ] (ID: XXXXX-XXXXX-XXXXX) — СТАТУС: УШЁЛ. ФИНАЛЬНАЯ СМЕРТЬ. ПОГЛОЩЕНИЕ УРОВНЕЙ И НАВЫКОВ НЕВОЗМОЖНО. АРХИВ ЗАКРЫТ.

ВЕЧНАЯ ЦЕЛЬ: [РАСХОДНИК] (ID: 0000-0000-0000-0001) — СТАТУС: АКТИВНА. ПРИОРИТЕТ: АБСОЛЮТНЫЙ.

НАГРАДА ЗА УСТРАНЕНИЕ ВЕЧНОЙ ЦЕЛИ: ПОВЫШЕНА. 200 (ДВЕСТИ) УРОВНЕЙ ЕДИНОВРЕМЕННО. ДОСТУП К УНИКАЛЬНОМУ НАВЫКУ «ПОВЕЛИТЕЛЬ ВЕЧНЫХ». ОСОБАЯ ОТМЕТКА В СИСТЕМЕ. ДОСТУП К ЗАКРЫТОМУ АРХИВУ [ПАЛАЧА].

ПРИМЕЧАНИЕ: УБИЙСТВО ЦЕЛИ ЛИЦАМИ, НЕ ВКЛЮЧЕННЫМИ В СПИСОК ЦЕЛЕВЫХ КРЕДИТОРОВ ДОЛГОВОЙ РАСПИСКИ, НЕ ВЛЕЧЕТ ПЕРЕХОДА ДОЛГА. НАГРАДА ВЫПЛАЧИВАЕТСЯ В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ ЛЮБОМУ УСПЕШНОМУ ОХОТНИКУ.

УДАЧНОЙ ОХОТЫ!»

Лекс читал эти строки, и каждое слово, каждая буква, каждый бездушный, механический символ вбивались в его сознание, словно раскаленные гвозди. [Палач] ушёл. Финал. Конец эпохи. И что же? А ничего. Абсолютно, чудовищно, тошнотворно ничего. Мир не перевернулся. Система не рухнула. Охотники не разбежались в ужасе, осознав, что их главный, самый страшный представитель повержен. Нет. Система, эта бездушная, всепожирающая машина, работающая по своим, непостижимым для простого смертного законам, просто... адаптировалась. Пересчитала риски. Повысила ставки. И продолжила свою бесконечную, кровавую игру.

Награда за его голову теперь составляла двести уровней. Двести! Для большинства обитателей Котлована это была даже не мечта — это была цифра из области ненаучной фантастики. Пропуск в высшую лигу, куда не могли попасть девяносто девять процентов охотников, сколько бы они ни убивали. Достижение, которое делало тебя не просто сильным, а легендой. Новым Палачом. И доступ к его архиву. К его тайнам. К его знаниям о том, как стать неуязвимым, как собирать костяную броню, как поглощать души. Это была не просто награда. Это был билет в бессмертие. В абсолютную, ничем не ограниченную власть. В возможность стать новым богом этого проклятого, больного мира.

И каждый охотник в Котловане, от матёрого профессионала из элитных гильдий до последнего, отчаявшегося бродяги с ржавой заточкой, мечтал получить этот билет. Они не боялись его. Того, кто остановил Палача. Для них он был не героем, не освободителем. Он был просто самой жирной, самой желанной добычей. Вечной Целью. Расходником. И тот факт, что он смог победить самого Палача, не пугал их. Наоборот, раззадоривал. Доказывал, что овчинка стоит выделки. Что риск оправдан. Что игра стоит свеч. Они не знали, как именно он победил. Не знали о Молоте, о «Скверне», о его отказе добивать. Они видели только результат: [Палач] ушёл, [Расходник] жив, награда повышена. И этого было достаточно. Их жадность, их жажда силы, их слепая, животная вера в удачу были сильнее любого страха. Сильнее любого инстинкта самосохранения.

Лекс закрыл глаза. Красные строки оповещения продолжали гореть перед его внутренним взором, впечатанные в сетчатку. Он чувствовал, как внутри него, в той самой пустоте, что только-только начала заполняться, снова разверзается бездна. Не боли, не отчаяния. Ледяного, всепоглощающего, космического равнодушия. Пустота. Именно так называлось это чувство. Абсолютная, звенящая, высасывающая все силы пустота. Он победил. Он совершил невозможное. Он остановил Палача. Не убил — освободил. Дал ему покой, которого тот был лишен сотни циклов. И что же? Что изменилось в его собственной жизни? Ни-че-го. Охота продолжалась. Его метка всё так же пульсировала, выдавая его координаты каждый час. Его долг всё так же висел над ним дамокловым мечом. Его жизнь всё так же стоила дешевле грязи под ногами, а его смерть стала еще более желанной. Он по-прежнему был расходником. Мишенью. Вещью. Ничем.

Он медленно, с трудом, словно его тело весило целую тонну, поднялся на ноги. Постоял, покачиваясь, глядя на осколок, лежащий на постаменте. Тот всё так же мерцал мягким, теплым светом. Словно хотел ему что-то сказать. Утешить. Поддержать. Но Лекс не слышал. Пустота внутри глушила все звуки, все чувства, все эмоции. Он развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь из главного зала. В боковой, узкий коридор, который вел в небольшую, похожую на келью комнату, где он провел много часов до боя. Туда, где стояла старая, продавленная койка и лежали его скудные припасы.

Он шел, и каждый его шаг эхом отдавался в пустом, гулком пространстве. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Забиться в самую глубокую, темную нору и зализывать раны. Не те, что на теле — они заживут, благодаря ускоренному метаболизму. Те, что в душе. Те, что оставила эта проклятая алая строка, это бездушное, циничное оповещение. Ему нужно было время, чтобы переварить случившееся. Чтобы осознать, что ничего не изменилось. Что его война не закончена. Она только начинается.

Он дошел до кельи, рухнул на жесткую, пахнущую пылью и плесенью койку и уставился в низкий, давящий каменный потолок. В этой комнате не было того призрачного, зеленовато-голубого света. Только кромешная, непроглядная, всепоглощающая тьма. И тишина. Абсолютная, космическая тишина. Он лежал, не шевелясь, не пытаясь заснуть. Просто смотрел в темноту и чувствовал, как внутри него разрастается, ширится, заполняет всё его существо она. Пустота.

Часть вторая: География отчуждения

Прошли сутки. Или, может быть, двое. Время в этом каменном мешке, лишенном смены дня и ночи, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, которая не текла, а стояла, словно болотная жижа. Лекс потерял ему счет. Он почти не спал. Только изредка проваливался в тяжелое, лишенное сновидений забытье, больше похожее на обморок, из которого его вырывал собственный стон или грохот осыпающейся где-то в глубине лабиринта породы. Он почти не ел, заставляя себя проглотить несколько ложек безвкусного концентрата лишь тогда, когда ускоренный метаболизм начинал пожирать его собственные мышцы, вызывая тупую, непрекращающуюся боль во всем теле. Он пил воду, теплую, отдающую пластиком и ржавчиной из старой фляги, и снова ложился, уставившись в темноту.