Глава 10: Органный зал

Хирургия — это битва за тело. Но что делать, когда само тело становится полем боя, а органы — врагами?

---

Таймер в левом верхнем углу его сознания отсчитывал последние часы.

Лев Мечников сидел в операционной склада №7 — их временном убежище, их сокровищнице, их крепости, — и смотрел на цифры, которые пульсировали перед внутренним взором. Система никогда не позволяла ему забыть о главном: он умирал. Точнее, заканчивал функционировать. Точнее, терял единственный стабильный источник некротической энергии, который поддерживал его жалкое подобие существования.

[СТАТУС ИСТОЧНИКА №1: «САНИТАР». ЧАСТОТА СЕРДЕЧНЫХ СОКРАЩЕНИЙ: 21 УД/МИН.]

[ПРОГНОЗ: ПОЛНАЯ ОСТАНОВКА СЕРДЦА ЧЕРЕЗ 23 ЧАСА 47 МИНУТ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: НАЙТИ НОВЫЙ ИСТОЧНИК ЭНЕРГИИ. ИЛИ УСИЛИТЬ СУЩЕСТВУЮЩИЙ.]

Двадцать один удар в минуту. Для живого человека это была бы клиническая смерть — мозг, лишённый кислорода, отключился бы через несколько минут. Для Санитара это было просто замедление. Его донорское сердце, то самое «упрямое сердце», которое Система зафиксировала в момент пробуждения Льва, продолжало биться с упрямством, достойным лучшего применения. Но с каждым часом ритм становился всё медленнее. Вялая мышца сокращалась всё реже, проталкивая ихор по мёртвым сосудам конструкта с ленивой неохотой.

Лев поднял левую руку и сжал кулак. Коготь Гончей, вживлённый вдоль лучевой кости, послушно выдвинулся из разреза на запястье — семь сантиметров зазубренного хитина, острого как бритва. Движение вышло плавным, почти грациозным. Мышцы предплечья, ещё недавно воспалённые и непослушные, теперь работали безупречно. Некро-субстрат, циркулировавший по его венам, сделал своё дело: имплант прижился. Стал частью его тела — или того, что от этого тела осталось.

Но вместе с когтем прижилась и ярость.

Лев чувствовал её даже сейчас, в тишине и покое. Где-то на границе сознания, словно хищник в засаде, пряталась чужая злоба. Не его — Гончей, из которой он извлёк коготь. Остаточная агрессия мутанта, впечатанная в биоматериал на каком-то глубинном, клеточном уровне. Она не проявлялась постоянно, но в моменты стресса давала о себе знать — приливом адреналиноподобной энергии, желанием рвать, крушить, убивать.

Он разжал кулак. Коготь медленно втянулся под кожу, оставив на запястье лишь короткий разрез, из которого сочилась капля тёмной жидкости. Лев машинально промокнул её бинтом и бросил бинт в контейнер для отходов. Привычка, выработанная годами в операционной, не исчезла даже после смерти.

— Доктор Мечников.

Он обернулся. Лера стояла в дверях, опираясь на костыль. Её нога, зафиксированная проволочной шиной и утянутая кетгутовыми швами, заживала с поразительной скоростью — Лев подозревал, что некро-субстрат, попавший в её кровь во время операции, стимулировал регенерацию. Но даже с ускоренным заживлением она всё ещё хромала. И всё ещё отказывалась признавать себя «пациентом».

— Вы не спали? — спросила она, вглядываясь в его лицо. — Или вы теперь вообще не спите?

— Я перехожу в режим пониженной активности, — ответил Лев. — Это не совсем сон. Скорее, консервация ресурсов.

— Звучит жутко.

— Так и есть.

Лера проковыляла к столу и опустилась на стул. Достала из кармана халата мятый листок — распечатку, которую они нашли в документах сержанта Воронова, — и разложила перед собой.

— Я думала о том, что вы сказали. Насчёт эвакуационного пункта. Насчёт поиска выживших. И я вспомнила кое-что. — Она ткнула пальцем в карту. — Вот здесь. Станция «Нагорная». Там был военный госпиталь.

Лев подошёл ближе и склонился над картой. «Нагорная» располагалась на севере, в стороне от их текущего маршрута. На схеме она была обведена красным — стандартное обозначение карантинной зоны.

— Откуда вы знаете?

— Я там работала. Недолго, за месяц до вспышки. Частная клиника «Нагорный», её реквизировали военные, когда количество заражённых превысило мощности городских больниц. Там было современное оборудование — лучше, чем в пятой городской. И главное — подземные этажи. Настоящий бункер, построенный ещё в восьмидесятых на случай ядерной войны. Если кто-то и мог выжить...

— То почему вы не упомянули об этом раньше?

Лера помедлила, прежде чем ответить.

— Потому что связь с «Нагорным» пропала через неделю после начала вспышки. Военные, которые эвакуировали персонал из «Академической», говорили, что туда проникла инфекция. Что-то... что-то пошло не так с экспериментальной вакциной, которую там испытывали. Я не была уверена, что стоит рисковать.

— Но сейчас вы уверены?

— Я услышала сигнал.

Лев замер. Сигнал? Он не слышал никаких сигналов — его некромантическое восприятие было настроено на биологические ритмы, а не на радиоволны.

— Какой сигнал?

— Вот. — Лера достала из кармана портативный армейский приёмник — старую, потрёпанную модель, которую они нашли на складе среди прочего оборудования. Она покрутила колёсико настройки, и сквозь треск помех пробился слабый, повторяющийся голос:

«Говорит госпиталь „Нагорный“... требуется срочная медицинская эвакуация... повторяю, требуется срочная медицинская эвакуация... координаты...»

Запись была короткой, циклической, явно автоматической. Но она была. И она означала, что где-то там, на севере, ещё работал передатчик. А если работал передатчик, то, возможно, работали и генераторы. А если работали генераторы, то...

— Там может быть энергия, — закончил Лев мысль. — Для Санитара. Или что-то, что заменит его сердце.

— Или люди, — добавила Лера. — Врачи. Медсёстры. Те, кто сможет помочь.

— Или ловушка, — раздался голос от входа.

Майя стояла в проёме, придерживая Пульса за ошейник. Собака, огромная и мускулистая после мутации, смотрела на Льва жёлтыми глазами, в которых читалось беспокойство. Через их связь Лев чувствовал смутную тревогу — Пульс чуял что-то, чего пока не мог определить. Возможно, тот самый далёкий гул Гнойного Колосса. Возможно, что-то ещё.

— Сигнал бедствия — классическая приманка, — продолжала Майя, проходя в комнату. Трансплантат на её бедре已经完全 скрылся под одеждой, но Лев знал, что он там — чувствовал его через их слабую, но растущую связь. — Вы сами говорили, что в тоннелях водятся не только Гончие. Что, если это что-то другое? Что-то, что имитирует человеческий голос, чтобы заманить жертву?

— Тогда мы будем готовы, — ответил Лев. — У нас есть оружие. Автомат. Санитар. Пульс. Моя рука. — Он сжал кулак, и коготь слегка выдвинулся, блеснув в свете лампы. — И у нас нет выбора. Сердце Санитара остановится через сутки. Если мы не найдём источник энергии, я... — он запнулся, подбирая слово, — перестану функционировать.

Майя переглянулась с Лерой. Обе женщины знали, что это значит. Без Санитара Лев терял главный источник некротической энергии — донорское сердце, которое поддерживало его паразитическую сеть. У него оставались Пульс и сама Лера (её слабая связь давала немного энергии), но этого было недостаточно. Через семь минут после отключения от сети он впадёт в режим автономного существования, а через двенадцать — окончательно умрёт. На этот раз навсегда.

— Хорошо, — сказала Майя. — Когда выдвигаемся?

— Через час, — ответил Лев. — Нужно подготовить инструменты.

---

Сборы заняли больше времени, чем он рассчитывал, но меньше, чем хотелось бы. Лев методично упаковывал хирургический набор — тот самый, немецкий, четвёртый номер, который он нашёл на складе и который теперь ощущался как продолжение его собственной руки. Скальпели разных размеров, зажимы, пинцеты, иглодержатели, атравматические иглы, мотки кетгута и синтетических нитей — всё это заняло своё место в герметичном кофре. К кофру он добавил флаконы с лидокаином, морфином, антибиотиками, пакеты с физраствором и перевязочный материал. Если им предстояло найти выживших, он должен был быть готов оперировать немедленно.

Лера проверяла автомат сержанта Воронова. Она делала это с уверенностью человека, прошедшего базовую военную подготовку, — медсестёр в прифронтовых госпиталях часто учили обращаться с оружием на случай нападения. Магазин был полон — тридцать патронов. Ещё два магазина лежали в противогазной сумке, которую они нашли вместе с телом сержанта. Итого девяносто выстрелов. Не так много для полноценного боя, но достаточно, чтобы прорваться через засаду.

Майя занималась Пульсом. Она перевязывала ему лапу — собака поранилась во время последней тренировки, когда Лев учил её атаковать по команде. Рана была пустяковой, но Майя настояла на перевязке. Лев заметил, что она вообще стала относиться к Пульсу с особенной нежностью — возможно, потому что собака была единственным существом в их отряде, которое не задавало вопросов и не требовало объяснений.

Санитар стоял у двери склада, неподвижный и монументальный. Его пустая брюшная полость, лишённая селезёнки и большей части кишечника, издавала глухой резонирующий звук на каждый удар донорского сердца. Хитиновые пластины, вшитые в грудную клетку после боя с Гончими, тускло блестели в свете ламп. Левая рука, которую Лев ремонтировал последней, всё ещё функционировала, хотя движения её были дергаными и замедленными. Конструкт умирал, но пока что он мог идти. Мог нести оборудование. Мог прикрывать собой.

— Доктор Мечников, — позвала Майя, закончив с перевязкой. — Я хочу идти с вами.

— Это опасно.

— Я знаю. Но здесь оставаться ещё опаснее. Если Колосс двинется в эту сторону, склад не выдержит. А если вы не вернётесь... — она запнулась. — Я не хочу умирать одна.

Лев посмотрел на неё. С момента их первой встречи — когда он, ходячий мертвец, пришил ей трансплантат из крысиной плоти, — Майя изменилась. Она больше не боялась его. Или, по крайней мере, научилась скрывать свой страх. Она стала частью отряда. Частью его паразитической сети. И, возможно — он не был уверен до конца, — частью чего-то большего.

— Хорошо, — сказал он. — Но вы будете держаться позади. И слушаться моих приказов.

— Как всегда, доктор, — слабо улыбнулась она.

---

Тоннель, ведущий к «Нагорной», отличался от тех, по которым они шли раньше. Он был новее, чище, и стены его были покрыты не чёрной органической слизью, а светло-серой штукатуркой, местами облупившейся и исписанной карандашными номерами — следы военных, которые готовили станцию к эвакуации. Аварийное освещение работало — через каждые двадцать метров под потолком горели тусклые лампы, питаемые, видимо, отдельным генератором. Лев чувствовал запах озона и машинного масла, который проходил через фильтры его новых лёгких — приятный, почти родной запах, напоминающий о больничных коридорах.

Пульс бежал впереди, принюхиваясь к воздуху. Его сердцебиение — сто восемьдесят ударов в минуту, мощный двойной ритм с дополнительной камерой — отдавалось в сознании Льва привычным фоном. Через их связь он чувствовал настороженность собаки, но не страх. Пульс не чуял Гончих. Не чуял Колосса. Он чуял что-то другое — что-то незнакомое, но не обязательно враждебное.

— Чисто, — прошептал Лев, наклоняясь к уху Леры. — По крайней мере, пока.

— Это и беспокоит, — ответила она. — Слишком чисто.

Через полкилометра тоннель расширился, образуя нечто вроде подземного вестибюля. В центре стояла массивная гермодверь — точь-в-точь как та, что они видели на станции «Академическая», но крупнее и с более сложным запорным механизмом. На двери висела металлическая табличка:

КАРАНТИННАЯ ЗОНА №4

ВСКРЫТИЕ ТОЛЬКО ПО ПРОТОКОЛУ 7-7

КОД ДОСТУПА: ___________

Код был стёрт — кто-то намеренно соскоблил цифры ножом или отвёрткой. Но Леру это не смутило. Она подошла к кодовой панели, поколебалась мгновение и набрала: 7-7-1-4. Тот самый код, который они использовали для доступа к складу — порядковый номер «Гнева Божьего» в международном классификаторе инфекций.

Панель пискнула и загорелась зелёным. Гермодверь дрогнула и начала медленно открываться, выпуская из щелей холодный, спёртый воздух.

— Работает, — выдохнула Лера. — Я надеялась, что они не меняли протокол.

— Вы и вправду везучая, — заметил Лев.

— Дело не в везении. Просто военные всегда ленивы. Они используют одни и те же коды для всего, что не является секретным. — Она поправила автомат на плече и первой шагнула в открывшийся проём.

За дверью оказался не тоннель. Это была огромная подземная полость — двухсветный зал, вырубленный в скальной породе и облицованный кафельной плиткой, почти как больничный корпус. Вдоль стен тянулись стеллажи с медицинским оборудованием — капельницы, койки, мониторы витальных показателей, большинство погашенные и покрытые пылью. Потолок терялся в темноте, но где-то высоко над головой горели несколько аварийных ламп, заливая пространство мертвенно-бледным светом.

Но главное было не в этом. Главное было в запахе.

Лев вдохнул — и его новые лёгкие, фильтрующие и анализирующие каждый компонент воздуха, зарегистрировали целый спектр веществ, которого здесь быть не должно. Формалин. Хлорка. Гной. Сладковатый, приторный запах газового наркоза — закись азота или что-то в этом роде. И под всем этим — густой, тяжёлый смрад разложения, просачивающийся откуда-то из глубины зала.

— Господи, — прошептала Майя, прижимая руку ко рту. — Что это за место?

— Бальнеологическая лечебница, — тихо ответила Лера. — Или то, что от неё осталось. Здесь в советское время лечили шахтёров с лёгочными заболеваниями. Подземный воздух, соляные шахты, всё такое. Когда началась вспышка, военные решили, что это идеальное место для карантинного госпиталя. Изолированное. Защищённое. И...

— И что пошло не так? — спросил Лев.

— Я не знаю. Связь прервалась слишком быстро. Мы даже не успели получить полный отчёт.

Лев шагнул вперёд и закрыл глаза, прислушиваясь. Его некромантическое восприятие, обострённое часами, проведёнными в тоннелях, улавливало биологические ритмы. Десятки ритмов. Сердца — или то, что от них осталось, — бились в этом зале в хаотичной, разрозненной какофонии. Некоторые ритмы были быстрыми, как у колибри. Другие — медленными, едва заметными. Но ни один из них не был человеческим.

— Здесь кто-то есть, — сказал он. — Или что-то. Много. Но это не люди.

— Мутанты? — напряглась Майя.

— Не знаю. Но они не двигаются. По крайней мере, пока.

Лера сняла автомат с предохранителя. Пульс зарычал — низко, утробно, предупреждающе. Санитар, всё ещё стоящий у входа, сделал шаг вперёд без команды — его автономная моторная память, медленно формирующаяся под воздействием некро-субстрата, среагировала на изменение эмоционального фона хозяина.

— Майя, Лера — наденьте противогазы, — приказал Лев. — Воздух здесь насыщен токсинами и спорами. Для меня это не опасно, но вы — живые.

Женщины подчинились без возражений. Противогазы, которые они взяли со склада, были армейского образца — громоздкие, неудобные, с узкими стёклами, ограничивающими обзор. Но они работали. Лев слышал, как изменилось дыхание Майи — более частое, натужное, но фильтры справлялись, отсекая токсины, которые убили бы её в течение нескольких минут.

— Куда теперь? — глухо спросила Лера из-под маски.

— Туда, — Лев указал в глубину зала, где угадывались очертания дверей, ведущих в больничные палаты. — Сигнал шёл откуда-то из операционной. Она должна быть в центре комплекса.

---

Первую палату они нашли быстро. Она располагалась сразу за бывшим постом медсестёр — небольшая комната, рассчитанная на одного пациента, с койкой, капельницей и монитором, который до сих пор тихо пищал, показывая нулевые показатели. Но пациент на койке был не мёртв. И не жив.

Лев остановился в дверях, вглядываясь в существо.

Это когда-то был человек. Мужчина, судя по остаткам военной формы, прилипшей к раздувшемуся телу. Но сейчас его тело представляло собой анатомический экспонат — кожа стала прозрачной, натянутой до предела, и сквозь неё просвечивали внутренние органы. Сосуды пульсировали странным, неестественным светом — не кровь текла по ним, а густой, мутный гной, который двигался толчками, синхронизированными с каким-то внутренним ритмом.

[ОБНАРУЖЕН ПРОТИВНИК: HAEMATICUS SUPPURATIO — «ГЕМОГЛОБИНОВЫЙ СГУСТОК»]

[СТЕПЕНЬ УГРОЗЫ: СРЕДНЯЯ. ОСОБЫЕ СВОЙСТВА: СТРУЙНЫЕ АТАКИ ГНОЕМ ПОД ДАВЛЕНИЕМ. УЯЗВИМОСТЬ: ЦЕНТРАЛЬНАЯ АРТЕРИЯ, ПИТАЮЩАЯ ОТ ПУПОВИННОЙ КУЛЬТИ.]

Существо зашевелилось. Его голова, лишённая волос и покрытая язвами, повернулась к двери, и Лев увидел глаза — мутные, белые, но всё ещё зрячие. Губы раздвинулись в беззубом оскале, и из горла вырвался звук — не крик, не стон, а влажное, булькающее клокотание, словно в лёгких существа плескалась жидкость.

— Не входить! — крикнул Лев, выставляя руку в предупреждающем жесте.

Но было поздно. Майя, которая стояла ближе всех к двери, сделала шаг вперёд — и существо атаковало.

Струя гноя вырвалась из его груди — не изо рта, не из раны, а прямо сквозь прозрачную кожу, словно из шланга под давлением. Лев успел толкнуть Майю в сторону, и струя прошла мимо, ударив в стену и прожигая штукатурку с тихим шипением. Кислота. Или ферменты, или какая-то бактериальная субстанция — в любом случае, материал оказался чрезвычайно агрессивным.

— Санитар! — скомандовал Лев, посылая ментальный импульс.

Конструкт шагнул в палату, заслоняя собой дверной проём. Его массивное тело приняло на себя вторую струю, и Лев услышал, как хитиновая пластина на груди Санитара треснула — гной прожигал даже мутировавшую костную ткань. Но Санитар не остановился. Он сделал ещё шаг, схватил существо за плечи и прижал его к койке, не давая возможности прицелиться для новой атаки.

Лев рванулся в палату. Коготь на его левой руке выдвинулся полностью, готовый к бою. Он видел анатомию существа — не глазами, а через интерфейс Системы, который подсвечивал сосуды и органы. Центральная артерия, питающая всю эту гнойную экосистему, проходила вертикально вдоль позвоночника и впадала в некое подобие пуповины, соединяющей существо с койкой. Именно она была источником давления, разгонявшим гной по телу.

— Держи его, — приказал Лев Санитару и нанёс удар.

Коготь вошёл в прозрачную плоть существа, пробивая кожу, мышцы, фасции. Лев почувствовал, как острие скребёт по позвоночнику, и на мгновение накатило отвращение — не его собственное, а какое-то остаточное, эхо живого мозга, который ещё помнил, что резать живое тело — это неправильно. Но он отогнал эту мысль. Перед ним был не пациент. Перед ним была угроза.

Коготь пережал центральную артерию. Давление упало. Существо захрипело, его тело забилось в конвульсиях, и гной, больше не разгоняемый сердцебиением, начал вытекать из пробитой кожи медленно, как вода из прохудившегося шланга. Через несколько секунд конвульсии прекратились. Существо обмякло, осев на койку мешком полупрозрачной плоти.

[ЦЕЛЬ УНИЧТОЖЕНА. ПОЛУЧЕН ТРОФЕЙ: СОСУДИСТЫЙ ЖГУТ (МОДИФИЦИРОВАННЫЙ БИОМАТЕРИАЛ). ФУНКЦИЯ: МГНОВЕННЫЙ ГЕМОСТАЗ ПРИ НАЛОЖЕНИИ НА КРОВОТОЧАЩУЮ РАНУ.]

[ИНТЕГРАЦИЯ В НОСИТЕЛЯ ВЫПОЛНЕНА. НОВЫЙ НАВЫК: «ГЕМОСТАЗ» — ОСТАНОВКА КРОВОТЕЧЕНИЯ У СЕБЯ ИЛИ ПАЦИЕНТА ЗА СЧЁТ НЕКРОТИЧЕСКОЙ КОАГУЛЯЦИИ.]

— Все целы? — спросил Лев, поворачиваясь к двери.

Майя, всё ещё сидевшая на полу, быстро закивала. Лера стояла с автоматом наизготовку, готовая открыть огонь, но её палец так и не лёг на спусковой крючок — видимо, она поняла, что стрельба по существу под высоким давлением могла закончиться взрывом гноя во все стороны.

— Ещё одно такое же, — переводя дыхание, сказала она, — и мы трупы.

— Я уже труп, — ответил Лев. — Это не самое страшное.

---

Следующую палату они нашли через десять минут. Она была больше — четырёхместная, с койками, расположенными вдоль стен. Но койки были пусты. Пациенты — или то, во что они превратились, — не лежали на них. Они летали.

Лев услышал их раньше, чем увидел. Свистящий звук, похожий на ветер в вентиляционной шахте, доносился из-за двери, и его некромантический слух зафиксировал десятки крошечных сердцебиений — быстрых, рваных, хаотичных. Они были слишком маленькие для целых существ. Слишком фрагментированные. И, судя по ритму, они двигались.