Пролог: Кухонные разборки

Последнее яйцо. Оно лежало на дне холодильника, единственное пятно матово-белого на фоне пустых стеклянных полок и унылых пластиковых контейнеров со следами давно съеденных соусов. Лера достала его, почувствовав прохладную шершавость скорлупы о ладонь. Казалось, вся надежда в этой квартире сконцентрировалась в этой хрупкой известковой капсуле.

Кухня была зеркалом её жизни последних месяцев: в раковине башней из глиняных черепков лежала грязная посуда, на столе – разводы от чайных кружек и крошки, рассыпанные ещё вчера. Свет февральского утра, тусклый и безвольный, пробивался через замызганное окно, не освещая, а лишь подчёркивая убожество. Она потянула за верёвочку вытяжки – та издала хриплый, предсмертный звук и замолкла. Вечная пыль на решётке. Лера вздохнула и расстегнула свой поношенный бардовый халат, под которым пряталась лишь лёгкая ночная рубашка. Холодно. Всегда в этой квартире было холодно, будто стены впитали не тепло, а взаимные упрёки.

Раздался скрип. Сергей вышел из спальни. Босиком, в мятых боксёрах, волосы слипшиеся, лицо одутловатое и серое. Он шаркал по линолеуму, не глядя на неё, прошёл прямо к холодильнику, распахнул его, заглянул в пустоту и грохнул дверцей.

– Чё поесть? – спросил он хрипло, голосом, насквозь пропахшим вчерашним пивом и сигаретами.

– Яичницу делаю, – тихо отозвалась Лера, разбивая яйцо о край сковороды. Желток растёкся неровно, один белок затянулся плёнкой. – На двоих хватит.

Сергей приблизился и заглянул через её плечо. Его дыхание, тяжёлое и кислое, обдало её шею. Она сдержала гримасу.

– И это всё? – фыркнул он. – Яйцо. Одно, блять, яйцо. Ты хоть понимаешь, что мне на работу надо? Не на шпильках целый день трясти, а реально вкалывать.

«А я что делаю? – промелькнуло у неё в голове. – Ищу работу, разбираю объявления, рассылаю резюме…» Но она промолчала. Спорить было себе дороже. Она просто аккуратнее подвинула яйцо лопаткой.

– Желток растекся, – констатировал Сергей с отвращением в голосе. – Ты даже яичницу нормально не можешь. Совсем руки не из того места? Что с тебя взять-то, а? Одна красивая обёртка. Картинка.

Слова ударили не в бровь, а в глаз. Не в первый раз, но сегодня, в этом утреннем безвкусном свете, они прозвучали как окончательный приговор. «Красивая обёртка». Её тело, её лицо, её 96-62-95, которые раньше считала достоинством, здесь, в этих стенах, стали обёрткой для пустоты. Упаковкой, которую собираются выбросить.

Она отставила сковороду в сторону, выключила конфорку. Руки дрожали. Медленно обернулась.

– Сергей, хватит, – сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала. – Хватит уже.

– Чего хватит? – он нахмурился, наступая. – Правду говорю. Красивая, да. Ходишь, извиваешься. А толку? Ипотеку за тебя не платят. Ужин не приготовишь. Даже просто молча в углу посидеть не можешь, вечно со своим нытьём: «Работы нет, денег нет». А кто должен их искать, я? У меня своих забот полно!

Он был близко. Слишком близко. Лера почувствовала знакомый, липкий страх. Не страх физической расправы – Сергей не бил. Он уничтожал иначе – словами, пренебрежением, вот этим взглядом, который скользил по её халату, будто оценивая товар с браком.

– Я стараюсь, – прошептала она, отступая к раковине. Спиной наткнулась на холодный влажный край. Отступать некуда.

– Стараешься? – он усмехнулся, и его рука грубо легла ей на талию, сквозь тонкую ткань. – Вот тут стараешься, да? На это горазда. А в остальном – ноль.

Его пальцы впились в её бок. Запах – смесь перегара, пота и чего-то тяжёлого, мужского, отталкивающего – ударил в нос. Лера инстинктивно попыталась вывернуться, но он был сильнее. Он притянул её к себе, прижав животом к краю стола.

– Отстань, – выдавила она, упираясь ладонями в его грудь. – Я не хочу.

– Чего не хочешь? – прошипел он ей в ухо. – Всё хочешь. Просто сама не знаешь, чего. Я тебе покажу.

Он не слушал. Её сопротивление для него было игрой, фальшивым кокетством. Он принял её молчание раньше за согласие и теперь принимал её попытки вырваться за ту же монету – за желание, чтобы его было сильнее. Он обхватил её сзади, одна рука залезла под халат, сжав грудь так, что она вскрикнула от боли, другая потянула за пояс.

– Сергей, нет! – её крик был резким, но приглушённым стенами этой проклятой квартиры. – Прекрати! Слышишь?

Но он уже тащил её в спальню. Она цеплялась за косяк двери, за тумбочку в коридоре, но её пальцы соскальзывали. Внутри всё замирало, превращалось в ком ледяной ваты. Знакомая апатия. Знакомая беспомощность. Бороться бесполезно, это только разозлит его больше. Проще отключиться. Переждать.

Он швырнул её на кровать. Неубранную, с простынёй, сбитой в комок посередине. Она упала на бок, и прежде чем она успела среагировать, он уже был за её спиной. Грубые толчки его рук, стаскивающие с неё нижнее бельё – некрасивые, простые трусики из дешёвого хлопка, купленные на последние деньги. Ещё один символ её падения.

– Лежи, – бросил он, и в его голосе не было страсти, было лишь раздражение и желание поскорее получить своё.

Лера лежала. Уткнулась лицом в стену. Обои были холодные, с мелким, безликим геометрическим узором. Она сфокусировалась на нём, на точке, где пересекались две серые линии. Она дышала, глубоко и медленно, пытаясь отстраниться, улететь.

Он вошёл в неё резко, без прелюдий, без ласки. Сухо и больно. Лера закусила губу, сглотнув стон. Её тело не отозвалось, оставаясь холодным и чужим. Она чувствовала только механические толчки, ритмичные, как удары метронома, отмеряющего её унижение. Запах. Боже, этот запах. Его пот, прокисшее пиво из пор, дешёвый одеколон, которым он пытался заглушить всё это вчера вечером. Он смешивался с запахом пыли на простыне и её собственного страха.

И тогда, глядя в стену широко открытыми, сухими глазами, она позволила памяти накрыть себя с головой. Не для утешения. Для острой, режущей сравнением боли.

Миша. Первая настоящая любовь. Он целовал её не так. Он целовал каждую родинку на её спине, называя их созвездиями, которые принадлежат только ему. Его руки были тёплыми и трепетными. Он часами мог просто лежать и смотреть на неё, как на чудо, шепча: «Ты у меня самая красивая. Не просто красивая. Ты… единственная». С ним она узнала, что её тело – не просто форма, а храм, который можно исследовать с благоговением. Он ценил каждую её реакцию, каждый вздох. Для него её упругие ягодицы были не объектом для грубого хватания, а предметом восторженного восхищения. Он лепил их из глины на своих занятиях скульптурой, пытаясь уловить «совершенство живого изгиба». А её губы… Он говорил, что они как спелый персик, и целовал их так нежно, что у неё подкашивались ноги.

Толчок Сергея стал грубее. Он тяжело дышал ей в затылок. Лера зажмурилась, пытаясь удержать образ.

Артём. Следующий. Более взрослый, уверенный. Он не лепетал восторги, но его любовь выражалась в действиях. Он сам готовил ей завтраки по утрам, даже когда она пыталась отговорить: «Не надо, я сама». «Молчи, – говорил он, ставя перед ней тарелку с идеальной яичницей-глазуньей и посыпанной зеленью. – Ты должна начинать день с чего-то прекрасного». Он гордился ею. Водил на мероприятия к себе в офис, представлял коллегам: «Знакомьтесь, моя Лера. Умница и красавица». И в постели… Он обожал её минет. Не требовал, а просил, смотрел на неё снизу вверх, полный обожания, и шептал, что нет ничего прекраснее, чем видеть, как она отдаётся моменту. А после, когда она поднимала голову, он не отворачивался, а притягивал её к себе и целовал в губы, делясь вкусом, стирая границы. Он называл это «солёным нектаром богини» и смеялся. Для него её умение было даром, а не услугой.

Сергей внезапно выскользнул. Лера на мгновение почувствовала пустоту и холод. Но лишь на мгновение.

– Надоело, – пробормотал он себе под нос.

И прежде чем она успела что-либо понять, его пальцы грубо раздвинули её, и он вошёл в другую «лазейку». Резко, без подготовки, причиняя острую, рвущую боль. Лера вскрикнула – коротко, подавленно. Слёзы наконец хлынули из глаз, но они были тихими, беззвучными. От боли, от унижения, от осознания полной своей вещности в его глазах. Она была не человеком, а отверстием. Одним из двух. Неважно каким.

Костя. Самый нежный. Тот, кто боялся сделать ей больно. Который всегда спрашивал: «Тебе удобно? Тебе хорошо?». Он обожал зажигать ароматические свечи, чтобы запах ванили или сандала смешивался с запахом их кожи. Он говорил, что её тело пахнет как летний дождь на нагретой земле – чисто и дико одновременно. Он любил её бёдра, называл их «портал в рай», и проводил между ними часами, целуя и лаская, прежде чем перейти к главному. Для него секс был разговором, диалогом тел, где каждый жест был вопросом и ответом.

А здесь, сейчас, не было никакого диалога. Был монолог его похоти, написанный криками и грубыми хватаниями. Её тело было стеной, о которую он бился, пытаясь получить своё. Её мысли, её воспоминания, её боль – всё это было за гранью его понимания.

Сергей застонал – низко, животно – и резко, судорожно дернулся несколько раз, вдавливая её в матрас всем своим весом. Затем замер. Тишину нарушало только его тяжёлое, хриплое дыхание.

Он выскользнул. Лера почувствовала, как по её внутренней поверхности бедра тёк тёплый, липкий поток. Не «нектар». Не «дар». Отходы. Следы его пренебрежения.

Сергей встал с кровати, одёрнул боксёры. Не сказал ни слова. Не прикоснулся к ней. Прошёл в ванную. Через минуту Лера услышала звук душа.

Она лежала неподвижно. Боль между ног была острой и жгучей. Но она меркла перед другой болью – внутренней, ледяной пустотой, которая разлилась по всему её существу. Она смотрела в стену, но уже не видела обоев. Она видела контраст. Тёплые руки Миши и грубые лапы Сергея. Восторженный взгляд Артёма и пустые, налитые хмелем глаза над ней. Нежные слова Кости и сегодняшнее: «Одна красивая обёртка».

Слёзы текли по её вискам, впитываясь в простыню. Но что-то менялось. Горечь и обида, кипевшие внутри, начали кристаллизоваться. Они не испарялись, а застывали, образуя твёрдый, острый, холодный комок в самой глубине груди.

Она медленно подняла руку и посмотрела на неё. Красивую руку с тонкими запястьями и длинными пальцами. Руку, которую целовали. Руку, которая сейчас беспомощно сжалась в кулак.

Шум воды в ванной прекратился. Сергей вышел, уже одетый в старые джинсы и свитер. Он прошёл мимо спальни, даже не заглянув. На кухне загремела посуда – он, наверное, нашёл что-то перекусить. Потом шаги в прихожей, звяканье ключей.

– Ушёл! – крикнул он в пространство квартиры, не удостоив её личного обращения.

Хлопнула входная дверь. Затихло.

Тишина. Абсолютная, гулкая тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника на кухне.

Лера медленно перевернулась на спину. Холодная простыня прилипла к мокрой от слёз щеке. Она уставилась в потолок, в трещину, которая расходилась от угла, как молния. Внутри неё бушевала метель. Боль, унижение, тоска по тому, что было, ярость на саму себя за то, что допустила это. За то, что променяла обожание на пренебрежение, любовь на потребительское отношение.

«Красивая обёртка».

Да. Для него она была обёрткой. Для остального мира – тоже? Для потенциальных работодателей, которые смотрели на её фото в резюме и затем на неё саму? Она вспомнила оценивающие взгляды на последнем собеседовании. Не на знания, а на разрез губ, на изгиб под грудью, набранный карандашом костюмом.

Её тело. Её единственный неоспоримый актив в этом мире. Её проклятие и… её оружие?

Мысль пронзила сознание, как ледяная игла. Она не просто осенила – она вонзилась и застыла там, заняв место слёз и страха.

Сергей использовал её тело, чтобы самоутвердиться, чтобы выместить злость. Артём и Миша ценили его, боготворили, получали от него наслаждение и дарили его ей в ответ. Разница была не в теле. Разница была в том, кто им управляет и на каких условиях.

Если мир видит в ней только «обёртку», значит, так и будет. Но обёртка может быть не просто упаковкой для пустоты. Она может быть фантиком от золотого слитка. Обложкой бестселлера. Преградой, за которой скрывается нечто, доступное только по особому коду.

Лера медленно села на кровати. Больно. Всё болело. Она свесила ноги, её ступни коснулись холодного пола. Она подошла к зеркалу в шкафу, распахнула створки.