Эпизод 1. Лак

Мастерская спала днём и просыпалась ночью. Днём её окна, затянутые матовой плёнкой от солнца, пропускали лишь безликую молочность. Но с наступлением темноты пространство оживало под светом стальной лампы на длинном кронштейне, похожем на руку хирурга.

Артём замечал тени. Не те, что отбрасывали предметы, а другие – те, что копились в трещинах грунта, въедались в лаковый слой, прятались под поздними наслоениями. Они были его собеседниками. Он стоял перед иконой, закреплённой в реставрационном станке – «лежаке». «Спас Нерукотворный», конец XVII века, северные письма. Лик почти не читался – пожар, сырость, варварские попытки «освежить» маслом. Но в одном углу, в окуляре бинокулярного микроскопа, проступал фрагмент – крохотный участок щеки, где охристый вохрь встретился с тончайшей подрумянкой. Это был ключ. Вся его жизнь сейчас сузилась до этого квадратного сантиметра древности.

Дверь в прихожую скрипнула не как его шаги – не сдержанно и мягко, а резко, с отзвуком ночного воздуха с улицы. Он не обернулся, лишь мышцы спины под серой хлопковой футболкой напряглись.

– Я в девять писала. Вы не ответили, – прозвучал женский голос. Низкий, с лёгкой, неуловимой хрипотцой на последних согласных. – Пришлось ехать на авось.

– В девять я работаю, – не отрываясь от окуляра, отозвался Артём. – Не на телефоны.

Он услышал, как скинули куртку, шаги по бетонному полу. В нос ударил новый запах – не его, мастерский, замкнутый, а свежий, уличный: морозца, дыма и чего-то терпко-цветочного. Она остановилась в метре от него, рассматривая его спину, а потом картину.

– Ну? – спросила она. – Это он?

– «Он» – это кусок дерева с несколькими слоями краски. Да, вероятно, тот самый, что вы нашли в музейной ризнице под Валуйками. Упакован небрежно. Угол расщеплён.

– Нам повезло, что он вообще сохранился. Там крыша обрушилась, гниль, голуби… – она замолчала, будто осознав бессмысленность оправданий перед человеком, который говорил с иконой как с живым пациентом.

Артём наконец оторвался от микроскопа, повернулся. Она была выше, чем он ожидал. Рыжеватые, в беспорядке собранные в пучок волосы, выбившиеся пряди касались ворота простого чёрного свитера. Лицо – не красотка, но… запоминающееся. Широкий лоб, скулы, на которых играли тени от лампы, и глаза. Сейчас они, тёмные, оценивающие, изучали его так же, как он минуту назад изучал лик.

– Виолетта? – уточнил он, вспомнив имя из единственного письма.

– Вика. Археолог, – она чуть кивнула. – А вы – реставратор Артём. Слышала, вы лучший в городе по дереву и темпере.

– Слышали ошибочно. Я не лучший. Я – единственный, кто возьмётся за такое, – он махнул рукой в сторону иконы. – И то только потому, что ваш начальник когда-то вытащил меня из неприятной истории с таможней. Не за красоту ваших глаз.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка, а что-то вроде усмешки.

– Рада, что мы поняли друг друга. Каков прогноз?

Артём вернулся к станку, взял тончайший скальпель.

– Удаляю поздние наслоения. Здесь, видите? Кто-то в XIX веке решил, что Спас должен быть румяным, как девка с ярмарки. Это масло. Оно въелось. Будем отмывать.

– Отмывать? – Она шагнула ближе. – У нас были результаты рентгенофлюоресцентного анализа! Под этим «маслом» может быть авторская лессировка! Вы её сотрёте своими…

– Анализами, – перебил он спокойно, почти монотонно, – вы изучаете состав. Я изучаю душу. Она здесь. – Кончиком скальпеля, не касаясь, он обвёл тот самый фрагмент щеки. – Ваш анализ не покажет, как лёг мазок, с каким нажимом, в каком душевном состоянии был безвестный богомаз. Это знаю я. И я не буду «тереть». Я буду слушать. Каждый слой говорит. Этот – врет. Этот – плачет. А этот… этот просто хочет, наконец, вздохнуть.

В мастерской повисло молчание. Где-то капала вода из-под плохо закрытого крана. Тикали часы. Вика не спорила. Она смотрела на его руки. Широкие ладони, длинные пальцы, покрытые мелкими царапинами и пятнами растворителей. На одной костяшке – заживающий порез. Эти руки были точным, безжалостным инструментом. Но когда он говорил об иконе, в его низком голосе проскальзывало что-то, что заставило Вику забыть о возражениях на секунду.

– Вы говорите как мистик, а не как реставратор, – наконец произнесла она, но уже без прежней едкости.

– Я говорю как человек, который проводит с ними по восемнадцать часов в сутки, – он отложил скальпель, потянулся к банке с растворителем. – Они становятся роднее живых. Понятнее. Предсказуемее.

Он смочил тампон, и в воздухе резко, как удар хлыста, распространился едкий, сладковатый запах скипидара. Вика невольно сморщила нос. Артём заметил это краем глаза.

– Не нравится? Это запах времени. Разложения и… надежды.

– Пахнет больницей, – бросила она.

– Или мастерской, – парировал он. – Садитесь. Если уж приехали – посмотрите, как убивают вашу находку.

Он указал на табурет у соседнего стола, заваленного кистями в стаканах, тюбиками, микроскопом. Вика медленно опустилась. Свитер немного задрался, обнажив полоску кожи на талии. Артём отвернулся, но образ отпечатался в сознании: бледная, гладкая кожа, тень углубления на боку.

Он вернулся к работе. Мастерская погрузилась в ритуал. Скрип его стула, лёгкий шорох тампона по поверхности, его ровное, чуть слышное дыхание. Вика наблюдала. Сначала критически, как учёный – за методом. Потом просто как женщина – за мужчиной.

При свете лампы стал заметен шрам над его левой бровью – тонкая белая нить, похожая на полумесяц. Он хмурился, концентрируясь, и шрам слегка тянулся. Его пальцы, несмотря на кажущуюся грубость, двигались с ювелирной, почти чувственной нежностью. Он не тер – он касался. Ласкал древнюю древесину. Временами он замирал, закрывая глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Его правая рука бессознательно тянулась к мочке уха, мяла её.

«Странный», – подумала Вика. Одержимый. Не от мира сего. Но в этой одержимости была магнетическая сила. Тот же азарт, что гнал её в раскопы, в грязь и пот, в погоне за осколком прошлого – был и в нём. Только её мир был широким, полем под открытым небом. Его – сконцентрирован здесь, в этой душной комнате, на квадратном дециметре липовой доски.

– Вы хотите сохранить всё, как было в земле? – внезапно спросил он, не глядя на неё. – Патину времени, плесень, следы голубиного помёта? Это будет памятник не искусству, а разрушению.

– Я хочу сохранить правду, – ответила Вика, чувствуя, как в груди закипает знакомая полемическая дрожь. – Каждый слой – это история. Ваша «румянная девка» – это тоже история. О том, что кому-то было мало древнего, тёмного лика. Ему хотелось тепла, человечности. Это не «ложь». Это следующий пласт смысла.

Артём остановился. Положил тампон.

– Следующий пласт смысла, – повторил он медленно, наконец поворачиваясь к ней. Его глаза в тусклом свете казались почти чёрными. – Хорошо. Давайте по вашей методе. Вот у нас труп. Красивый, старый. На нём одежда разных эпох. По-вашему, мы должны забальзамировать его вместе с грязью, копотью и… извините, выделениями времени. Выставить в музее. С табличкой «Правда». А я хочу найти того первого человека. Увидеть его лицо. Даже если оно будет страшным или несовершенным. Это и будет правда. Первая.

Они смотрели друг на друга через узкое пространство мастерской, пропахшее химией и древностью. Между ними висело не просто профессиональное несогласие. Висело два разных понимания жизни. Её – принимающее всё, накопительное. Его – ищущее исток, суть, готовое отсечь всё лишнее, даже если это будет больно.

– Вы высокомерны.

– Вы сентиментальны.

– Это не сентиментальность. Это уважение к процессу.

– А это не высокомерие. Это ответственность за результат.

Он снова повернулся к иконе. Но напряжение не спало. Оно сгустилось, как лак на палитре. Вика чувствовала, как под свитером учащённо бьётся сердце. Не от злости. От чего-то другого. От этой близости, от столкновения двух непримиримых вселенных в четырёх стенах.

– Покажите, – вдруг сказала она, вставая. – Покажите мне этот ваш «первый слой». Ту самую щеку.

Артём вздохнул, но посторонился. Она подошла вплотную, заглянула в окуляры бинокуляра. Её дыхание коснулось его плеча. Он почувствовал тот самый терпкий, цветочный запах – гиацинты? – смешанный теперь с пылью дороги.

– Вот, – его палец, не касаясь поверхности, указал на едва различимый переход цвета. – Видите? Охра. А здесь – след кисти. Она шла снизу вверх, с лёгким нажимом. Он писал уверенно. Но здесь, на скуле… видите эту лёгкую зелёную прокладку? Санкирь. Это чтобы теплота тела, румянца не уходила в темноту. Он думал о живом лице. Даже здесь, в схеме.

Вика смотрела. В микроскопе мир преображался. Это была не икона – это был ландшафт. Трещины – каньоны, частицы пигмента – горы. И сквозь этот древний, иссохший мир пробивалась жизнь. Тот самый след кисти. Она вдруг представила руку. Не Артёма. Ту, древнюю. Мужскую, наверное, с такими же заусенцами и пятнами краски. И эта мысль – что она, Вика, через века, стоит плечом к плечу с реставратором, и оба они видят то же, что видел тот безвестный мастер – ударила её с неожиданной силой.

– Да, – прошептала она. – Вижу.

Она выпрямилась, и её локоть, описав неловкую дугу, задел банку с разбавителем. Та с грохотом покатилась по столу. Артём инстинктивно бросился её ловить, она сделала порывистое движение в сторону – и они столкнулись.

Грудь в грудь. Тепло встретилось с теплом. Его руки обхватили её, чтобы удержать от падения. Её ладонь упёрлась в его грудную клетку. Они замерли.

Тишина. Только учащённое дыхание и далёкий гул ночного города за окном. Артём смотрел в её глаза с такого близкого расстояния, что видел золотистые крапинки в карих радужках, расширенные зрачки. Видела его шрам, каждую пору на его коже, след усталости под глазами и… что-то ещё. Острый, голодный интерес.

Запахи смешались. Её гиацинты и дорожной пыли. Его скипидар, древесины и чистого мужского пота. Этот сплав был одуряющим и первобытным.

– Извините, – хрипло сказала она, но не отодвигалась.

– Ничего, – глухо ответил он, но не убирал рук с её спины.

Его ладонь лежала чуть выше талии. Через тонкий свитер он чувствовал тепло её тела, изгиб позвоночника. Её рука на его груди медленно разжалась, пальцы слегка растопырились, будто изучая рельеф.

Их лица были так близко, что дыхание смешалось. Оно было горячим, неровным.

– Ваш метод… – начала она, но голос сорвался.

– Да? – его слово было больше похоже на выдох.

Она не закончила. Вместо этого она подняла другую руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провела по шраму над его бровью.

Он ахнул, как от удара током. Никто не касался этого шрама. Никогда. Это была его тайная метка, физическая память о давней, забытой боли. Её прикосновение было нежным, вопрошающим. Оно разом обнажило всё – его одиночество, его ночи у станка, его разговоры с тенями на дереве.

Он наклонился. Она не отстранилась.

Первый поцелуй был не страстным, а исследующим. Встреча губ, сухих от напряжённого дня. Языки встретились в схватке, и это было как вспышка. Как находка под землёй – неожиданная, грубая, настоящая.

Он прижал её к столу. Спиной она чувствовала холод дерева, под ней загремели, покатились кисти. Одна упала на пол с мягким стуком. Он не обращал внимания. Его руки скользнули под её свитер, нашли горячую, гладкую кожу живота. Она выгнулась, издав сдавленный звук между поцелуями.

– Стол…картина… – попыталась протестовать она, но её руки уже впились в его волосы, тянули его к себе.

– К чёрту, – пробормотал он в её шею, вдыхая её запах, теперь отравленный его химией. – Всё к чёрту.

Он стащил с неё свитер одним резким движением. Под ним оказалась простая хлопковая майка. Он откинулся, чтобы смотреть. В полумраке её силуэт был бледным пятном. Широкие ключицы, изгибы груди под тканью. Он видел очертания бёдер в обтягивающих джинсах.

Она, не отрывая от него взгляда, сама сняла майку. И вот она. Грудь не слишком большая, но красивой формы, упругая. И на левой лопатке, чуть ниже плеча – маленькая, изящная татуировка. Летучая мышь. Она смотрела на него вызовом.

– Археологи тоже могут быть… с характером, – сказала она, и в её хрипловатом голосе прозвучала первая нота игры.

Он ответил действием. Припал губами к её шее, потом ниже, к ключице. Его руки расстегнули её джинсы. Грубая ткань соскользнула на пол. Она стояла перед ним в простых чёрных трусах, дыша, как после бега.

– А ты… реставратор… – она сама потянула за его футболку. – Покажи, как ты… восстанавливаешь.

Он скинул футболку. Его тело было не gym-perfect, а рабочим. Широкие плечи, сильные руки, плоский живот с намёком на мышцы. Шрамы, синяки – карта его профессии. Она провела рукой по его груди, пальцы зацепились за родинку на шее сзади.

Они больше не говорили. Язык был другим. Прикосновениями, укусами, вздохами. Он поднял её, усадил на край большого рабочего стола, отодвинув в сторону папки с рентгенограммами. Она обвила его бёдра ногами.

Пространство мастерской сузилось до них двоих. До скрипа старого стола под их весом. До приглушённого звука его пальцев, исследующих её влажную, готовую для него теплоту. До её стона, который она заглушила, уткнувшись лицом в его плечо.

– Здесь… пахнет тобой, – прошептала она, когда он вошёл в неё медленно, с почти невыносимой нежностью, контрастирующей с грубостью всего предыдущего. – Скипидаром… древностью… и тобой.

Он не мог ответить. Ощущение её – плотной, горячей, обнимающей его – лишало дара речи. Он двигался, и с каждым движением мир за пределами этой комнаты, за пределами этого стола переставал существовать. Не было иконы. Не было спора о методах. Была только эта древняя, простая механика, ставшая откровением.

Звуки сливались в странную симфонию. Их тяжёлое, синхронное дыхание. Скрип дерева. Лёгкий звон стеклянной банки, задетой локтем. Глухие, влажные шлепки плоти о плоть, становившиеся всё быстрее, всё отчаяннее.

Она кончила первой – без крика, с долгим, дрожащим выдохом, в котором растворилось её имя. Её ногти впились в его спину, оставляя полумесяцы, парные его шраму. Это стало его сигналом. Он, стиснув зубы, с хрипом выдохнул что-то нечленораздельное и погрузился в неё в последнем, глубоком толчке, изливая в неё всю накопленную за месяцы одиночества ярость и нежность.

Они застыли, сплетённые, дрожащие, облитые липким потом. Запах секса, солёный и животный, накрыл запахи лака и пыли, победил их.

Постепенно дыхание выравнивалось. Вернулся звук капающей воды. Свет лампы, падавший на них, казался теперь не хирургическим, а каким-то интимным, жилым.

Он не отпускал её, лбом прижавшись к её лбу. Она первой нарушила тишину, её голос был охрипшим до неузнаваемости: