Глава 1

1

Палка надо мной —

Рис не снится, когда страшно.

Лучше б я не встал.

Солнце стояло уже неприлично высоко. Глаза его были плотно зажмурены, а веки склеены утренней дремотой. Но он знал это потому, что муха, которая последние полчаса безнаказанно гуляла по его лицу, сменила тень на носу на яркий свет, а значит, светило поднялось достаточно, чтобы заглянуть под навес бамбуковых ветвей.

Бацу не шевелился. Он лежал на старой циновке, которую когда-то давно сплёл его дед, а может, и не дед — Бацу забыл, кто вообще сплёл эту циновку, потому что она всегда была здесь, как трава или камни. Циновка давно потеряла цвет, местами протерлась до дыр, и сквозь одну из таких дыр его левый локоть касался влажной земли. Это было неудобно, но недостаточно неудобно, чтобы вставать.

Кимоно, которое служило ему и одеждой, и одеялом, и иногда подушкой, было измято так, словно его месяц таскали в мешке с камнями. Пояс развязался, ворот съехал набок, обнажая ключицу, покрытую ссадинами от вчерашних кувырков. Волосы торчали в разные стороны — один особенно нахальный завиток выбился на лоб и стоял вертикально, словно приветствуя рассвет. Изо рта Бацу свешивалась травинка, которую он, видимо, жевал во сне. Он не помнил, зачем жевал, но, судя по вкусу, травинка была горькой и уже пережёванной до состояния мокрой ваты.

Вокруг летали мухи. Это был целый мушиный патруль, который, казалось, взял его нос за главную базу. Одна особо наглая муха приземлилась прямо на кончик носа и принялась вылизывать лапки, уверенная в своей безнаказанности. Бацу лениво отмахнулся — движением настолько вялым, что муха даже не взлетела, а просто переступила с места на место.

Где-то вдалеке, за рисовыми полями, заорал петух. Потом второй, третий — целый хор деревенских дилетантов, которые считали своим долгом оповестить мир о том, что солнце в очередной раз поднялось. Бацу перевернулся на другой бок, спиной к солнцу, и натянул на голову край кимоно.

— М-м-м... — произнёс он, выражая этим звуком весь спектр эмоций от глубокого удовлетворения до лёгкого раздражения.

В его голове, медленно, как капли мёда зимой, начали собираться слова. Он пытался поймать рифму, три строчки, которые стали бы гениальным хайку. Внутренний голос бормотал:

Утро такое...

лежу, а рис мне снится —

вставать охота?

Нет. Не то. Слишком банально. Он попробовал другой вариант:

Муха на носу —

хорошо, что не оса.

Дальше можно спать.

Тоже не фонтан. Но Бацу был слишком сонным, чтобы страдать от творческих мук. Он решил досмотреть сон, который прервался на самом интересном месте. Там, во сне, ему подавали огромную чашку тёплого риса с маринованной редькой. Не просто рядовой рис, а рис, сваренный на дровяной печи, с хрустящей корочкой снизу, с добавлением сладкого соевого соуса и крошечных кусочков лосося. Рис был таким аппетитным, что даже во сне у Бацу текли слюни.

Он уже протянул руку к чашке, уже ощутил пар, ударивший в лицо, как вдруг… Тень.

Тень, которая закрыла солнце полностью, резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Стало темно и прохладно. Муха, сидевшая на носу, наконец испугалась и улетела.

Бацу, не открывая глаз, нахмурился. Он почувствовал, что над ним кто-то стоит. Кто-то большой. Кто-то, от кого пахнет старой бумагой, бамбуком и ещё ладаном или просто старостью. Бацу надеялся, что это продолжение сна. Может, ему снится, что пришёл великан и хочет украсть его чашку с рисом. Это было бы логично — великаны, как известно, питаются рисом бедных ронинов.

Он лениво приоткрыл один глаз. Левый. Второй остался закрытым, на всякий случай. Увиденное заставило его открыть и правый глаз, и рот, и даже сесть, хотя сесть он не успел, потому что палка уже свистела в воздухе.

Бацу моргнул.

— Доброе утро, сэнсэй, — просипел он, травинка всё ещё торчала из уголка рта, придавая ему вид особенно тупого сверчка.

Кагэро не ответил. Он продолжал стоять, занеся палку, и дал ученику ровно три секунды на то, чтобы понять всю глубину своего падения.

Бацу понял. Он понял, что солнце уже не просто высоко — оно перевалило за полдень, что он проспал утреннюю тренировку, что завтрак давно остыл (если он вообще был), и что палка сейчас опустится ему на макушку.

---

Палка со свистом рассекла воздух. Бацу успел заметить только тень — стремительную, как падающая звезда, и примерно такую же безжалостную. Он попытался дёрнуться, но тело, расслабленное долгим сном и ленивыми грезами о рисе, отказалось подчиняться. Мышцы затекли, суставы одеревенели, а мозг, который ещё не проснулся до конца, выдал только одну мысль: «Эх, а рис был такой вкусный...»

Бам!

Удар пришёлся точно в макушку — туда, где, по уверению Кагэро, хранится девяносто процентов глупости и лени ученика. Боль была резкой, но не оглушающей, скорее бодрящей, как глоток ледяной воды в лицо. Палка, как всегда, не повредила кожу — только заставила череп приятно (или неприятно) завибрировать.

Бацу подскочил так, будто под ним разверзлась земля.

— А-а-а-а! Больно же! — заорал он, взлетая на ноги и немедленно спотыкаясь о край циновки. — За что?!

Он схватился за макушку обеими руками, нащупал едва заметную шишку и зашипел, как рассерженный кот. Кимоно съехало набок, волосы стояли дыбом, а травинка, которую он жевал во сне, исчезла — видимо, вылетела от удара и теперь украшала грудь учителя.

Перед ним стоял Кагэро-сэнсэй. Бацу даже сквозь боль отметил, что учитель выглядит сегодня особенно сухим. Не в смысле «сухой старик» — это было понятно и так. А в смысле «сухой лист бамбука, который лежит на солнце уже сто лет и всё ещё не рассыпался». Кагэро был жилистым, поджарым, с кожей, натянутой на скулы как барабанная перепонка. Его седые волосы были собраны в идеально гладкий пучок на затылке — ни одного выбившегося волоска, ни одной неровности. Только вечно прищуренные глаза и тонкие губы, сложенные в линию, которая могла означать что угодно: от глубокого удовлетворения жизнью до скрытого желания прибить ученика.

Но самое главное — в уголках его глаз прятался сарказм. Не улыбка. Нет. Кагэро никогда не улыбался. По крайней мере, Бацу ни разу не видел, чтобы улыбка тронула эти тонкие губы. Но уголки глаз — да, они смеялись. Тонкими морщинками, едва заметными складками, которые возникали в моменты, когда учитель говорил особенно язвительные вещи.

В правой руке он держал бамбуковую палку — гладкую, отполированную до блеска многолетним использованием. Бацу знал эту палку лучше, чем своё собственное отражение в воде. Он знал, где на ней появилась первая трещина (три года назад, когда учитель случайно ударил не ученика, а камень), знал, где потёмнело от старости покрытие, и знал, что эта палка способна наносить удары с точностью хирургического скальпеля.

— Ты думаешь слишком громко, — сказал Кагэро.

Голос его был спокойным, ровным, как поверхность озера в безветренный день. Ни тени раздражения. Ни капли гнева.

Бацу перестал тереть голову и уставился на учителя.

— Я... что?

— Думаешь слишком громко, — повторил Кагэро, слегка приподнимая палку и указывая ею в сторону горизонта. — Я слышал твои мысли о рисе за полгоры. Ты думал о лососе. О маринованной редьке. О хрустящей корочке. Всё это эхом отдавалось в бамбуковой роще и спугнуло трёх сорок.

Бацу открыл рот, чтобы возразить, но учитель продолжил, не давая ему и слова вставить:

— Если ты будешь так громко мечтать о еде, тебя услышат голодные ёкаи. — Он сделал паузу, давая ученику время прочувствовать слова. — А ёкаи, как тебе известно, питаются не только страхом. Есть среди них и такие, кому по вкусу человеческие мечты. Особенно красиво оформленные. Твой сон о рисе с лососем для них — как для тебя чашка горячего супа в холодный день.

Бацу поёжился. Он, конечно, знал о ёкаях — на Семи Островах никто не вырастал без легенд о духах, крадущих сны. Но обычно эти истории рассказывали бабушки внукам перед сном, и никто не воспринимал их буквально. Или воспринимал? Бацу никогда не углублялся, потому что считал, что лучше не знать, чем знать и бояться.

Учитель, словно прочитав его мысли, добавил:

— В мире, где мы живём, граница между сном и явью тонка, как бамбуковый лист. Духи — они рядом. Они видят нас, слышат и иногда даже трогают. А когда человек спит, его мысли становятся для них как горячие лепёшки на рынке: аромат разносится на всю округу. Так что либо учись думать тихо, либо привыкай, что по ночам к тебе будут приходить гости.

Бацу наконец нашёл дар речи:

— Это что, угроза?

— Это предупреждение. — Кагэро повернулся и сделал шаг к хижине. — А теперь слушай сюда.

Он бросил через плечо:

— Завтрак через десять минут. Опоздаешь — будешь тренироваться до вечера без еды.

Бацу хотел спросить: «А если я приду вовремя, тренировка будет короче?» — но вовремя прикусил язык. Он уже знал ответ. Тренировка не станет короче. Никогда. Она может стать длиннее, но не короче.

— Десять минут, — повторил учитель, удаляясь. — И не вздумай плеснуть себе в лицо водой из ведра, которое стоит на солнце. Только холодная вода бодрит. Тёплая расслабляет.

Бацу остался стоять на циновке, чувствуя себя так, будто его только что ударили палкой. Впрочем, так оно и было.

Он поёжился, поправил кимоно, которое всё норовило сползти с плеча, и заковылял к хижине. По дороге он впервые задумался о том, что учитель, возможно, говорит не просто страшилки.

На Семи Островах, которые лежат посреди тёплого моря, отделённые от Большого Мира магическим Пепельным барьером, ёкаев не считали легендами. Их считали соседями. Не всегда приятными, не всегда безопасными, но реальными. Бацу сам слышал истории о каппах, которые топят рыбаков, о кицунэ, которые заводят путников в болото, и о призраках, которые ночами бродят по полям, ища потерянные вещи. Но он никогда не воспринимал их близко к сердцу — потому что, когда живёшь в постоянном страхе перед духами, можно сойти с ума.

Но сейчас, в это солнечное утро, когда его макушка гудела, а в животе урчало, он подумал: «А что, если учитель прав? Что, если наши мысли и правда как маяк для тех, кто живёт по ту сторону?»

Он не нашёл ответа, потому что голод взял своё.

Топ-топ-топ — зашлёпали сандалии по земляной тропинке, ведущей к хижине.

---

Бацу ковылял к хижине так, будто только что пережил нашествие ёкаев и чудом остался жив. На самом деле он просто проспал на циновке под бамбуком, но мышцы затекли, а ушибленная макушка посылала в позвоночник неприятные импульсы, заставляя его горбиться и семенить мелкими шажками. Со стороны это выглядело жалко. Очень жалко. Если бы кто-то из крестьян увидел его сейчас, то решил бы, что перед ними не ученик великого мастера, а старый больной журавль, потерявший стаю.

Хижина, которая служила им с учителем домом, стояла в небольшой низине между бамбуковой рощей и полосой старых криптомерий. Её нельзя было назвать красивой. Или удобной. Или даже просто сухой. Это была постройка из потемневшего дерева, с крышей, покрытой соломой, которую пора было менять ещё лет десять назад. Солома местами облезла, обнажая дранку, а в трёх местах зияли дыры, через которые в хороший дождь внутрь затекало столько воды, что можно было устраивать соревнования по плаванию.

Кагэро, впрочем, считал эти дыры не недостатком, а важной архитектурной особенностью.

— Дырки вентилируют мозги, — любил повторять он, когда Бацу жаловался на сквозняки. — Если голова постоянно на свежем воздухе, глупые мысли выветриваются быстрее.

Бацу тогда возражал, что его мысли, видимо, слишком тяжёлые, потому что они никуда не выветривались, несмотря на все дыры. Но учитель лишь хмыкал и отвечал: «Значит, надо больше дырок».

Входная дверь — деревянная, рассохшаяся, со скрипом, который можно было использовать как отпугиватель ёкаев — поддалась с привычным усилием. Бацу толкнул её плечом, и она жалобно застонала, открывая путь внутрь.

Внутри хижины был полумрак. Единственный источник света — маленькое окно, затянутое старой бумагой, которая давно пожелтела и покрылась пятнами. Бумага пропускала достаточно света, чтобы не натыкаться на стены, но недостаточно, чтобы разглядеть, чисто ли на полу. Бацу знал, что не чисто. Учитель не одобрял уборку — он говорил, что «порядок в доме убивает порядок в голове». Поэтому пол был усыпан сухими листьями, обрывками бумаги, крошками риса и, возможно, несколькими поколениями моли.

Посреди комнаты стоял низкий столик из тёмного дерева, его поверхность была исцарапана ножом и залита соевым соусом. На столе уже дымились две тарелки с рисом, маленькая мисочка с маринованной редькой и две чашки с зелёным чаем. Пар поднимался вверх и исчезал в дырявой крыше, придавая хижине вид курильни.