Предисловие

Астрономы шутят: на Солнце можно посмотреть в телескоп два раза: один раз — правым глазом, другой раз — левым.

Но мы смотрим без телескопа. Бросаем короткие взгляды, щуримся, надеясь разглядеть что-то за слепящим световым экраном.

Эта книга — коллекция таких взглядов.

Мы собрали истории, где повседневное, привычное встречается с невозможным. Иногда фантастика в этих рассказах прикрывается технологией, иногда надевает маску гостей то ли с далеких звезд, то ли из щелей внемирья. А иногда она прячется в морщинках у глаз рассказчика-хитрована или в случайно оброненной фразе. Это противоречие? Возможно. Но из таких противоречий и выстраивается жизнь. Та самая, что не делится на жанры, не бьется на сегменты, хоть режь ее лазерным тесаком, хоть руби мечом-кладенцом. Пренебрежение приятелей уживается с научной смелостью, а страх одиночества — с предчувствием чуда. Рассказы этого сборника — о людях, которые спотыкаются о странности, выглядывающие из привычного мира. О тех, кто заметил «пятна на солнце» — мелкие сбои реальности, трещинки в гладком течении бытия, через которые сочится неведомое.

Фантастический допуск — не побег от реальности. Это инструмент автора — способ присмотреться к ней пристальнее. Это микроскоп или телескоп, направленный на человеческую душу. О чем бы мы, авторы, не писали — о роботах, призраках или соседях по лестничной клетке, — мы всегда пишем о себе. О нашей невыразимой жажде любви и нежности, о жажде смысла и о свете, который упрямо пробивается даже сквозь самую густую тьму.

Не бойтесь ослепнуть. Поднесите эту книгу поближе и посмотрите на светило. Возможно, вы увидите там пятна. А возможно — разглядите в них чье-то знакомое лицо.

Приятного чтения.

Юлия Карасёва, г лавный редактор альманаха «Полынья»

Валерия Кот. ПЯТНА НА СОЛНЦЕ

Дверь не хотела поддаться ни с первого раза, ни с десятого: наличники разбухли от сырости, а в замке поселилась подленькая ржа, которая не давала ключу нормально зайти в скважину и до конца провернуться. Вера несколько секунд стояла перед дверью кабинета, слушая, как где-то в глубине здания капает вода, и собиралась с духом на еще одну попытку вскрытия. Папочкина медвежатница…

Она не была здесь восемь лет. В ее памяти кабинет был чуть больше, чем оказалось в реальности. Порядочное такое, качественное захламление старыми вещами тоже отжирало и без того скудное пространство. Стопки журналов наблюдений занимали два стеллажа от пола до потолка, и на каждой стопке лежал листок с годом, написанным от руки. Она узнала отцовский почерк моментально: он писал с нажимом, почти вдавливая шариковую ручку в бумагу. Казалось бы, всюду уже добралась эта злосчастная цифровизация, — ан нет, в некоторых уголках к аналоговому носителю доверия было все еще больше, чем к бесплотным копиям.

На столе в гранёном стакане ждали зарождения новой жизни остатки чая. Рядом — настольная лампа с зелёным абажуром, пепельница, заполненная лузгой от семечек примерно на треть, и стопка распечаток с магнитограммами. Поверх всего этого лежал открытый журнал.

На странице был аккуратно от руки нарисован солнечный диск с координатной сеткой. В правом верхнем квадранте стояла жирная точка с подписью: AR 4197. Рядом столбик цифр: магнитный поток, площадь, класс. И ниже, отдельно, другим нажимом:

Активная область 4197. Окно — завтра. Не смотри одна.

За окном лежал тихий и серый посёлок: три жилых дома, магазин, котельная, дорога в сторону трассы. Обсерватория стояла на холме, и отсюда было видно, как над крышами котельной поднимается дым.

Вера сняла куртку, повесила на спинку стула и взялась за журнал с самого начала.

***

Нина Георгиевна проработала в обсерватории уже тридцать один год. Она пришла сюда при отце, совсем еще молодым специалистом, и осталась после того, как большинство разъехалось, финансирование срезали, а телескоп перевели в режим автоматических наблюдений. Сейчас она следила за аппаратурой, вела архив и раз в неделю отправляла данные в головной институт.

— Он был очень тихий, — сказала она, обтирая капельку чая с кончика ложечки. — Не в смысле замкнутый, а такой... знаешь, слов зря не тратил, платные они у него были, что ли... Триста раз каждое взвесит — и только тогда заговорит.

— Он много работал один?

— Всегда. Особенно последние лет десять. Закрывался в кабинете после ужина и сидел до двух, до трёх. Я иногда видела свет под дверью, когда шла домой.

Вере было немного неловко, но любопытно наблюдать, как Нина Георгиевна мечется между желанием говорить все без обиняков и суеверием, что о покойниках либо хорошо, либо никак.

— К нему приходили люди?

Нина Георгиевна призадумалась.

— Приходили. Не из института, а местные, в основном, иногда из соседних посёлков. Я не допытывалась.

— Так, и что было?

— Приходили да уходили. — Она поставила стакан на стол. — Иногда я потом слышала, что кто-то поменял планы. Не поехал куда собирался. Или, наоборот, уехал раньше срока. Один раз мужчина из посёлка не вышел на ночную смену, а ночью на производстве авария приключилась, двое пострадали.

— И все решили, что отец его спас?

— Ну не то чтобы… говорили, что он что-то особое чувствовал, — Нина Георгиевна замялась. — Умел смотреть.

— Да, — вздохнула Вера. — Умел…

Она не стала объяснять, что именно имеет в виду.

***

Журналы наблюдений за последние двадцать лет Вера разложила на полу кабинета в хронологическом порядке. Это заняло два часа. Потом она начала читать.

Первые страницы каждого журнала были стандартными: дата, время, инструмент, условия наблюдения, координаты активных областей, магнитный класс, площадь в миллионных долях солнечного полушария. Отец вёл записи аккуратно, без помарок, иногда вклеивал распечатки магнитограмм. Проще говоря, обычная научная документация.

Имена начались в журнале за 2009 год.

На первый взгляд казалось, что это просто пометки: кому звонил, с кем говорил. Но при ближайшем рассмотрении они скорее выглядели как протокол.

Сергей К. — 14.03. Подтверждение 0.74. Поговорил. Не пускать на смену 16-го.

Людмила В. — 02.07. Подтверждение 0.81. Интервенция успешна.

Антон Р. — 19.11. Ошибка?

Она выписала имена в блокнот. Их только за первый год было уже около двух десятков, потом больше, потом меньше, потом снова больше. Вера сверила даты: количество имён возрастало только в периоды, которые в официальной части журнала были отмечены как активные окна наблюдения. «Совпадение? Не думаю…»

Рядом с именами стояли короткие пометки, и она начала их классифицировать. «Поговорил» — самая частая. «Не пускать» — уже реже, но тоже регулярно. «Предупредил третье лицо» — несколько раз. И «Интервенция успешна». Это звучало как отчёт, как галочка в ведомости. «Ошибка» всегда шла со знаком вопроса. И один раз, в журнале за 2014 год, встретилось простое и незамысловатое «Поздно».

Поздно. Без имени, без даты события, только день наблюдения и это слово, написанное крупнее обычного, с особо остервенелым нажимом.

Вера перевернула страницу. Следующая запись была через три недели и выглядела уже совершенно обычно: координаты, магнитный поток, площадь пятна. Как ни в чём не бывало. Она вернулась к списку имён и начала сверять их с тем, что помнила сама, и с тем, что можно было найти в местной газете — подшивки за последние пятнадцать лет лежали в архивной комнате, Нина Георгиевна сказала, что отец их собирал.

Большинство имён ни о чём ей не говорили, но одно она узнала сразу. «Галина Т.»

Галина «Т.» Тихомирова жила через два дома от них, когда Вера была маленькой, у неё была дочка примерно Вериного возраста, они часто играли вместе и, в принципе, дружили. Но в какое-то очередное лето Галина с дочкой перестали появляться, а на все вопросы Веры мать отвечала коротко: уехали.

В журнале рядом с её именем стояло: Подтверждение 0.68. Не допустить отъезда. Письмо.

И ниже, через две недели: Результат неопределённый. Осталась.

***

Сергей Коновалов жил в посёлке до сих пор. Вера нашла его через Нину Георгиевну, которая знала всех и всегда — и не задавала лишних вопросов.

Коновалов оказался крупным мужчиной по возрасту ближе к шестидесяти, с тяжёлыми руками и немигающим взором, направленным в пустоту мимо лица собеседника. Интересно: это со всеми так или только с Верой? На время диалога он даже не отвлекся от колки дров.

— Помню вашего отца, — проговорил он. — Хороший был человек.

— Он с вами разговаривал в марте две тысячи девятого.

Коновалов наконец опустил колун. Видимо, мысленно начал отматывать календарь.

— Однако же... Разговаривал.

— О чём?

Он поднял полено, поставил на чурбак, расколол.

— Ну… сказал, чтобы я не ехал на смену, дескать, у него там нехорошее предчувствие. Я посмеялся, конечно. Мне бы такой прогул рублей в пятьсот встал, по тем временам на эти деньги еще можно было купить еды на всю неделю. Так и говорю, типа, мне так-то неделя пропитания дороже непонятных предчувствий. А он прямо заладил: не езди, говорит, не могу объяснить, но прошу. Допросился.

— И вы не поехали?

— Не поехал. Поругался с бригадиром, получил выговор. А ночью на насосной станции как рванёт!.. Двое в больнице, один потом долго не работал, — он помолчал. — Я отца потом вашего много спрашивал, как он это делает. Он говорит, типа, наблюдает. Я не стал дальше спрашивать.

— Вы ему верили?

— После того случая — да. — Коновалов посмотрел наконец прямо на неё, а не сквозь. — А что, не надо было?

Вера поблагодарила его и ушла.

«Подтверждение 0.74. Интервенция успешна»

Коновалов был живой и здоровый, стоял перед ней и колол дрова. Реальный человек с реальной историей, которому отец, возможно, действительно спас жизнь.

«Подтверждение 0.74» означало, наверное, что вероятность была семьдесят четыре процента. Отец решил, что этого достаточно, чтобы вмешаться в чужие планы, и в этом конкретном случае он оказался прав. Но вероятность в семьдесят четыре процента означала также, что в двадцати шести случаях из ста он ошибался.

***

Галину Тихомирову пришлось ещё поискать. Сначала Вера попробовала действовать через местную администрацию. Там сказали, что данные о выбывших жителях за тот период в электронном виде не сохранились, можно запросить бумажный архив, но это займёт время. Времени лишнего, конечно же, не завалялось. Потом Вера поговорила с несколькими пожилыми женщинами в магазине, те помнили Галину крайне смутно и все расходились в показаниях: одна сказала, что Тихомирова уехала к родственникам, другая поведала, что муж у неё был, если передавать в сильно смягченных формулировках, нехороший человек, а третья вдруг замолчала на полуслове и принялась увлечённо разглядывать консервные банки.

Отгадка нашлась в подшивке местной газеты за 2011 год в виде небольшой заметки на третьей полосе: женщина из посёлка госпитализирована после бытового конфликта. Имя не называлось, но адрес совпадал. Больше о Галине Тихомировой в газете не было ничего.

Запись отцовского журнала за июнь 2009 года гласила: Галина Т. Подтверждение 0.68. Опасный сценарий: отъезд с ребёнком, конфликт, возможные последствия для третьих лиц. Не допустить отъезда. Письмо в жилконтору — вопрос о задолженности по квартплате. Результат: осталась.

Вера перечитала это три раза, пока не начало доходить. Отец увидел в данных опасный сценарий и решил, что она, Тихомирова, представляет угрозу. Написал в жилконтору (анонимно, надо полагать) и поднял вопрос о задолженности. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы задержать на время бумажной волокиты беженку с вещами и ребёнком, и тем более достаточно, чтобы муж успел вернуться домой раньше, чем она добралась до автобуса.

Только вот Галина Тихомирова не собиралась причинять вред третьим лицам, и конфликт в данных отца был обычным бытовым конфликтом, из которого Тихомирова отчаянно пыталась выбраться.

Рядом с записью, на полях, позже — другими чернилами, а значит, другим днём — было приписано мелко: Ошибка классификации? Проверить после следующего цикла. Цикл этот наступил через два месяца. В журнале за август 2009 года имени Галины Тихомировой не было. Уже дальше она зацепилась за запись за ноябрь того же года, где значились другое имя и история и уже другая пометка: Интервенция успешна. Отец продолжал работать. Он приписал к записи о Галине вопросительный знак и пошёл дальше.

Отец собирался вернуться к этому случаю и посмотреть, что произошло, чтобы потом скорректировать алгоритм, но для Галины Тихомировой следующего цикла уже не было. Для неё был только 2011 год и заметка на третьей полосе местной газеты.

***

Мать жила в областном центре, в двух часах езды. Вера позвонила ей вечером.

— Ну что, нашла что-нибудь? — спросила мать сразу, без предисловий.

— Нашла. Мама, ты знала про Галину Тихомирову?

— Что именно ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что папа написал анонимку в жилконтору и не дал ей уехать. Ты знала об этом?

— Вера, тут всё не так однозначно…

— Попробуй объяснить, я у тебя вроде не глупого десятка.

Мать на время замолкла, и Вера слышала, как она переходит из комнаты в комнату — и очень громко, старательно обдумывает ответ.

— Он видел в данных, что она уедет и что-то случится, пытался предотвратить. Не зная, впрочем, что именно…

— И предотвратил её побег от мужа-урода.

— Так он не знал наверняка, пойми.

— Но он же мог предположить! Мам, там был муж-тиран, какая-то явно не существующая задолженность, и женщина, которая собирала вещи для побега. Это загадка, с которой справится даже первоклассник, тебе не кажется?!

— Твой отец работал с данными, а не с домыслами. Он видел опасный сценарий, Вер, возможный вред, и действовал так, как считал правильным.

— И посчитал, видимо, правильным, чтобы она осталась и потом попала в больницу от руки муженька?

Долгое молчание.

— Я знаю, — сказала мать наконец. — И он тоже знал, его это потом очень мучило.

— Но он продолжал!

— Да, потому что в других случаях он обычно оказывался прав, Вер. Есть случаи, когда цена ошибки куда меньше цены бездействия! — Пауза. — Это неправильно, я понимаю, ты понимаешь, он тоже понимал, но в таких случаях правильно вообще не бывает!

Вера прислонилась лбом к холодному стеклу. Бывает, мам, ещё как... Правильнее всего не играть в бога.

— Мам... А он смотрел на меня?

Тишина в трубке продлилась достаточно, чтобы стать ответом.

— Ма-а-ам…

— Да, — сказала мать. — Смотрел.

— С какого возраста?

— Вера...

— Не доводи, блин, до греха!

— С двенадцати лет. — Голос матери вдруг выровнялся, она как-то резко решила говорить без купюр, без извинений и без слёз. — Он увидел первый паттерн, когда тебе было двенадцать, испугался и после этого он стал смотреть постоянно.

— Вмешивался?

— Ну, иногда…

— Какие именно вмешательства?

— Я не знаю всего.

— Мне прямо всего и не надо, но что знаешь — говори, я должна знать.

Команда знатоков взяла дополнительную минуту на размышления, и по истечении этого времени на смену неуверенному сопению в трубке пришла, наконец, осмысленная речь: