Сон первый: нарциссы и гранатовый сок

…весна… цветущий луг…

– Мама, а почему у нас не растут нарциссы?

Девушка положила голову на колени молодой и ослепительно красивой женщины. Толстая коса цвета спелой пшеницы обвивала её высокий чистый лоб, ветер плескал светло-желтый пеплос. Идеально очерченные полные губы трогала мягкая улыбка.

Женщина нежно погладила девушку по медно-рыжим волосам и ответила:

– Зачем они тебе, доченька? Нарциссы надменны и холодны. Они никогда не станут любить тебя так, как… анемоны… Взгляни, как они тянутся к тебе! Ждут ласки от богини весны.

Девушка поднялась, расправила хитон из тонкого зелёного хлопка и вздохнула:

– Анемоны ветрены и непостоянны. Они любят всех. То ли дело завоевать нарцисс.

В её зелёных, как свежая весенняя трава, глазах отразился азарт.

Женщина мягко улыбнулась и покачала головой:

– Ох, милая Кора, лучше держись подальше от этих цветов. Нарциссы красивы только внешне. Но то опасная красота – внутри они полны ядовитой слизи. Они отравят тебя. Ты умрёшь и попадёшь к Аиду.

Кора рассмеялась серебристо и звонко:

– Мамочка, я же Богиня Весны! Я бессмертна! Точно не умру от цветочной слизи!

И она вновь порывисто обняла мать.

Деметра поцеловала дочь в чистый лоб и попыталась отогнать дурное предчувствие. Чтобы заглушить его, Богиня Плодородия страстно прижала к груди своё единственное и обожаемое дитя…

И не видела, как широко распахнулись глаза Коры: за спиной матери вырастал огромный нарцисс. Его стебель раскалывался, и на землю вытекала ядовитая слизь – она аспидом ползла всё ближе и ближе между зелёных трав, гнутым кинжалом взблёскивая среди цветов… Наливалась, алела и пахла… дурманяще и смертельно – гранатовым соком…

Я просыпаюсь, лихорадочно хватая ртом воздух. Слишком цепкий, слишком леденящий ужас выползает за мной из того сна. Никогда не досматриваю его до конца, но точно знаю, чем он закончится: гранатовый сок, смешанный со слизью, доберётся до Коры, пропитает её, и с этого момента каждый шаг её будет отравлен и смертелен. Поступь богини Подземной Весны – шествие чудовища, коему нет равных.

Я задыхаюсь, потому что страх удавкой сжимается на горле.

– Сейчас же спать! – раздаётся над ухом приказ. Такому можно только беспрекословно подчиниться. Меня обнимают сильные руки и утаскивают на подушку, бережно укутывают одеялом. – А Фобетора¹ поймаю – такой кошмар ему устрою…

Низкий бархатный голос действует успокаивающе. Устраиваюсь поудобнее в надежном кольце рук, прижимаюсь к горячему мужскому телу и смыкаю веки. Теперь страшные, но вещие сны не придут. Муж всегда закрывает надежнее любого щита. И всегда держит крепко, не отпустит, не отдаст никому. Даже тому чудовищу, что ворошится у меня внутри. Ему – особенно.

Я знаю…

***

…утро серое, как глаза Афины.

– Пасмурно, – говорит она.

– Осень… – пожимаю плечами. Смотрю на неё – подругу юности², вечно молодую мудрость и войну, чуть усталую и печальную. – Значит, отцу не скажешь?

В утреннем кафе пусто. У барной стойки, уткнувшись в айфон, сидит юноша-бармен, рядом скучает, пытаясь заглянуть ему через плечо, ярко накрашенная официантка. Тихо гудят лампы дневного света. Слишком тусклые, чтобы разогнать полумрак, в котором тонконогими оленятами маячат столики и стулья.

– Нет, – говорит Афина и качает чашечку густого кофе тонкими, но сильными пальцами. – Мы не хотим свадьбу. Тей говорит, вечер только для самых близких…

Тей у неё мудрый и вещий, всегда был таким, за то Зевс его и недолюбливал. А их союз уж точно не одобрит. Значит, свадьба рискует превратиться в побоище. Правильно, лучше вот так, тихо. Только близких… Интересно, кто они?

Она отвечает на незаданный вопрос:

– Позовём тебя с Аидом, Афродиту с Гефестом – без них никак, друг Тея же. Пару ребят-учёных из отдела ядерной физики.

– Смертных?

– Да, смертных, – она гордо вскидывает голову. – Ты что-то имеешь против?

– Я – нет, – заверяю искренне, – а вот Афродита будет кривить губы.

– Или строить им глазки, – невесело и немного устало улыбается Афина, – но я думаю, мы все вместе как-нибудь с этим справимся.

Хорошо, согласно киваю и вспоминаю ещё одну подругу юности:

– А Артемиду?

Афина отрицательно мотает головой:

– Она не простит. Я ведь предаю ваш обет.

В этом веке – сумасшедшем, вечно спешащем и вечно опаздывающем, веке мнимых свобод и неисполняемых правил – Артемида нашла себя. Здесь она активно возглавляла феминистские организации, проводила феминистские конференции и устраивала феминистские шествия. Сумасшедший век, где женщины идут войной на мужчин, забывая, что между ними может быть только одна война – на ложе любви. Меня Артемида простила – более-менее. В конце концов, похищение, принуждение, ты не виновата. Афине будет сложнее. Даже то, что она давала пресловутый обет, чтобы сохранить верность своему единственному, станет слабым оправданием.

– Но ведь ей всё равно придётся сказать.

Афина устало соглашается:

– Конечно, придётся. Если узнает сама – будет хуже. А так…

Она не договаривает, но я понимаю: глаза в глаза, держа за руки старинную подругу, рассказывать будет легче, и, может статься, та даже поймёт. Афина не зря – мудрость: иногда проще сказать правду, пусть болезненную, прямо в лицо, чтобы не дать разгореться войне.

Но мне за последние тысячелетия слишком надоели войны – домашние и мировые, мудрые и глупые, – поэтому я увожу разговор в более приятное и привычное для меня русло.

– Давай выберем цветы для букета.

Афина улыбается, машет рукой.

– Нет уж, тут ты сама как-нибудь. Я совсем ничего не смыслю в цветах, хоть и росла с тобой.

Я киваю, соглашаясь, и выкладываю на стол карточки:

– Узамбарские фиалки, ветки оливы, цветущий мирт и его ягоды, хамелауциум.

– Лилии, – неожиданно добавляет она, вытаскивая карточку из стопки.

Действительно, белые лилии – символ чистоты и девственности – ей подойдут.

– Эдельвейсы, – добавляю я ещё одну картинку.

И вижу – её глаза загораются тихой радостью. Ещё бы! Эдельвейс – цветок мужества и стойкости, не зря зовут Прометеевым. Ведь он растёт высоко в горах, куда добираются только самые смелые и отчаянные. Говорят, этот цветок вырос из капель Прометеевой крови. Светлая и прекрасная звезда, которая манит людей, зовёт совершать подвиги, будоражит ум. Тею определенно будет приятно.

– Добавим крупноцветковый барвинок и листья дуба, можно и немного желудей. И цинерарию – для серебристой нежности.

Символ житейской мудрости тоже будет кстати в букете Афины.

Та с одобрением смотрит на разложенные перед ней изображения цветов.

– Это определённо будет самый красивый букет невесты. Спасибо, Кора.

Она тянется через стол и целует меня в щёку.

Тут открывается дверь, тихо звякая привязанным к ней колокольчиком, вскидывается официантка, бармен отрывает взгляд от экрана айфона, я проливаю кофе прямо на фотографии растений…

На пороге маленького городского кафе, блистая державной красотой, стоит сама Гера. В ярко-красном лёгком пальто, строгом бело-песочном брючном костюме. Темные с золотым отливом волосы собраны в высокую причёску.

Величественным шагом царицы мира она направляется к нам, игнорируя кинувшуюся к ней официантку с меню.

Присаживается на свободный стул – прямая, гордая, совершенная. Даже пролитый мной кофе мгновенно высыхает, не смея при ней марать белизну скатерти. А я поспешно отвожу взгляд, чтобы ненароком не встретиться с её глазами и не прочесть в них то, чего не следует знать посторонним о великой богине, – обречённую усталость сломленной женщины.

– Без меня хотели всё устроить, – пеняет она, впрочем, беззлобно. – Не боишься прогневить покровительницу семейного счастья, а, Афина?

Она только усмехается – кто бы говорил о семейном счастье! Что ты о нём знаешь? И отвечает прямо и гордо:

– Нет, не боюсь. Вряд ли кара будет страшнее той, которой отец уже подвергал Тея. А мне – ты не указ и не авторитет.

Гера как-то скисает. Раньше бы она вспылила, разгневалась, указывала Афине на её место и напоминала, с кем та разговаривает. Но не теперь, когда они с Зевсом расстались окончательно, и спеси у бывшей владычицы изрядно поубавилось. Облик Геры ещё хранит следы былого величия, но уже заметно, что кое-кто изрядно поизносился, как и её некогда брендовая одежда.

Я не злорадствую, хотя могла бы, скорее, мне неловко рядом с ней.

Гера накрывает ладонью раззолоченную визитку брачного агентства «Счастливая семья», уставляется в стол и замолкает. Ей нечего сказать – она и впрямь не авторитет в семейных делах. Да и может ли им быть женщина, чей супруг постоянно изменял ей с титанидами, богинями, нимфами и даже смертными, бесцеремонно притаскивая на Олимп своих многочисленных отпрысков?

Я поднимаюсь, беру сумку и плащ.

– Побегу, – сообщаю, чтобы хоть как-то прервать это гнетущее молчание, – у меня сегодня ещё одна невеста. Скоро придёт.

Чмокаю Афину в щёку, киваю Гере и бегу к выходу, но вдруг замираю, пронзённая внезапной догадкой. Медленно поворачиваюсь, уставляюсь в макушку Геры, где поблёскивает золотом черепаховый гребень, и спрашиваю:

– Как ты нас нашла?

– С.О.Б., – с неприкрытым ехидством отзывается она. – Твой муж опять активировал.

Я поспешно выскакиваю на улицу и не спешу одеваться, несмотря на противный моросящий дождь. Потому что страх ядовитой слизью растекается по телу, парализует движения и мысли.

Если Аид снова активировал «Систему Отслеживания Богов», значит, случилось что-то очень-очень плохое.

***

Своего красного «Жука» паркую недалеко от входа во флористический салон «Весенний сад».

Едва открываю дверь и вхожу, как Левкиппа, Фено и Иахе перестают отбирать цветы для сегодняшних заказов и с улыбками оборачиваются ко мне:

– Радуйся, Кора!

Для них я – всегда и вечно – Кора³. Наверное, так правильно. И им лучше меня не знать Персефоной, Богиней Подземной весны, чудовищем с отравленными шагами.

И мне нерадостно, мне страшно. Слишком много задушенных когда-то опасений повылезло из темных уголков подсознания, слишком много монстров тянет мохнатые лапы к горлу: перекрыть дыхание, замордовать, уморить.

– Радуйтесь, – отвечаю почти на автомате и бреду в кабинет.

Каллигенейя за секретарским столом всматривается чересчур внимательно, понимающе приподнимает очки. И даже фикус за её спиной, кажется, видит меня насквозь.

– Принести чего-нибудь? Чай, кофе, покрепче? – обеспокоенно интересуется моя верная стражница. Сначала её ко мне для этих целей приставляла мама, теперь она спелась с моим мужем. Чуть что со мной не так – сразу докладывает ему, словно не я её босс.

Я немного злюсь, потому что попасть от гиперопеки матери под диктаторскую заботу мужа – то ещё удовольствие. Но я не жалуюсь. Нельзя. Начнешь жаловаться на тех, кто тебя искренне любит – любовь оставит тебя. Не верите – спросите у Афродиты. Каллигенейя тоже любит меня, и поэтому я прощаю ей – моей надсмотрщице – звонки мужу, как прощала раньше доклады маме.

– Пока ничего не нужно, – мягко отзываюсь. – Скоро подойдёт невеста. Проводи ко мне.

– Хорошо.

Я вхожу в свой кабинет и падаю в кресло. Внутри всё колотится и клокочет. Руки тянутся или к телефону – позвонить, выспросить, что произошло, – или к тонкой полоске золота на безымянном пальце: стоит коснуться – и голос мужа зазвучит в голове. Никаких телефонов не надо. Но это глупо. Он обязательно расскажет всё сам. А отвлекать сейчас, когда он и так, наверное, взвинчен до предела, ещё и своими страхами с предчувствиями – эгоистично и по-детски.

А ещё Гера и этот её потерянный вид, потрёпанное величие, сломанность… Не знаю почему, но каждый раз мне стыдно перед ней. Стыдно ещё с того наказания после бунта на Олимпе…

Кора только вернулась из Подземного царства. Она уже успела переодеться в светло-зелёный хитон, вплести в волосы цветы, когда в комнату вошла мать.

Деметра шагнула к ней без обычного «радуйся» и заключила в объятия. Только теперь дочь заметила, что глаза матери полны слёз. Сейчас она чувствовала себя более взрослой, усадила Деметру на дифр⁴ у стены, протянула отвар из листьев мяты (замечательные успокаивающие настои выходили из бывшей любовницы мужа⁵).

Деметра сделала несколько больших глотков, передала дочери кубок и только тогда ответила на вопрос, о котором просто кричали глаза Коры:

– Это из-за Геры. Ты ведь слышала о заговоре?

Ещё бы ей не слышать, если Аид из-за своих олимпийских родственников потерял покой и сон. Ходил злой и нервный и на все её вопросы отвечал коротким резким «Не лезь!».

Они подолгу о чём-то шептались с Гермесом, закрываясь в мужской половине. А потом исчезали на несколько дней. Кора была уверена: муж – как всегда незримой тенью в шлеме-невидимке – вмешивался в дела своих державных братьев, которых нередко надо было осаживать и вразумлять. Но больше всего он желал незыблемости установленного порядка, бросая: «У меня тут Тартар, а они со своими…» Аид редко договаривал, она научилась понимать по обрывкам фраз.

Но в этот раз обрывков не хватало – они не удовлетворяли. Пришлось идти к Гекате. Трехтелая ведьма перекрёстков хоть и поднималась в Серединный мир исключительно по ночам, но знала порой больше, чем сами обитатели Олимпа.

На Персефону она посмотрела лукаво, обернув к ней одно из трех лиц.

– На Олимпе зреет что-то нехорошее, – проговорила она. – Ко мне присылали… За отваром… От Геры…

Персефона ходила туда-сюда по комнате Гекаты, где густо пахло травами, а в котлах дымились и булькали зелья столь опасные, что даже бессмертным не стоило приближаться к ним.

– Почему к тебе? Почему не к Гипносу?

Геката хмыкнула: ну, Владычица, ты же умная – думай!

И Персефона подумала и сама ответила на свой вопрос:

– Потому что им нужен сон более надежный, чем тот, который может плеснуть из своей чаши Гипнос.

– Верно, – отозвалась Геката, помешивая жуткое варево в одном из котлов и бросая туда лапку какого-то существа.

Персефону передёрнуло.

– И ты дала отвар? – спросила царица Подземного мира.

Геката только хмыкнула. Можно было даже не спрашивать: конечно, дала.

Трёхтелая бросила в пространство, не отрываясь от своего занятия:

– Скоро шатнётся трон Громовержца. Вот тогда-то стервятники и налетят.

– Кто ещё участвует, кроме Геры? – тон Персефоны всё больше походил на допросный, но на Гекату это мало действовало. Казалось, она забавлялась. Всем – и тем, что посылала на Олимп отвары, способные надолго усыпить верховного бога, и предстоящей сварой престолонаследников, и волнением своей Владычицы.

– Тебе лучше спросить у Гермеса. Я знаю даже не слухи, а отголоски слухов.

– Мне хватит и отголосков, – твердо произнесла Персефона, усаживаясь на высокое кресло, изящно складывая тонкие ладони на спинке и опираясь маленькими ступнями о подножье.

– Я слышала о Посейдоне и Аполлоне.

Посейдон – логично. Он вечно был недоволен своим жребием и завидовал младшему брату, гордо восседавшему на Олимпе. А вот Аполлон? Никогда бы не подумала, что под его золотистыми кудрями зреют такие коварные планы. Да и кто заподозрит в крамоле красавца-поэта с вечной кифарой под мышкой? Наверное, те, кто забывает о том, что он ещё и прекрасный лучник, который некогда убил дракона Пифона – сына Геи-Земли, едва не улетел за это в Тартар (тогда тоже вмешался Аид: «Только не в Тартар! От его песен точно все титаны разбегутся!») и провел восемь лет в скитаниях, заслуживая милость матери-Земли. Златокудрый кифаред не так прост, и в глазах его – серебряные стрелы. Для тех, кто умеет смотреть. И даже сам Гелиос-Солнце даёт ему порой управлять своей колесницей. А ведь лошадей Гелиоса не так просто обуздать и сильнейшим из олимпийцев. Значит, Аполлона тоже не стоит недооценивать. Да уж, эта троица – Гера, Посейдон и Аполлон – действительно способны перевернуть Олимп.

И что будет тогда? Чей трон шатнётся следующим? И что вообще станет с привычным миром?

От Гекаты Персефона ушла с неспокойным сердцем: оно разрывалось от волнения за мужа (Аиду обязательно придётся разгребать последствия олимпийских бунтов, он же у них главный чистильщик: весь хлам без зазрения совести можно смести в аид) и мать (только бы не полезла поддерживать мятежную сестру!)

Но куда хуже стало, когда в Подземный мир заявилась Фетида и сразу же кинулась к Аиду, который широкими шагами мерил свой мегарон и был погружен в невесёлые думы. Персефона сидела поодаль и вышивала, изредка бросая на мужа обеспокоенные взгляды.

– Они усыпили и связали его. Тысячей ремней с сотней узлов каждый. Он не освободится сам! – кто «он», пояснять не требовалось. На Олимпе все знали, что Фетида неравнодушна к Владыке небес. – Мне нужен Бриарей⁶.

Аид недобро сощурился:

– А двузубец не нужен? – поинтересовался ехидно и кивнул на свой символ власти, который при одном упоминании покорно лёг в ладонь.

Фетида заломила руки:

– Прошу тебя, Гостеприимный и Щедрый, помоги! Я не могу смотреть на это сборище. Они сейчас пируют на Олимпе и выбирают нового Владыку. Их надо как следует осадить!

– А дверь в Тартар кто будет держать? – невзначай поинтересовался Аид. Голос его звучал обманчиво ласково, как приливная волна, что таит в себе бурю.

Персефона поёжилась.

– Ты же у нас Запирающий Двери, – проговорила Фетида, и взгляд её при этом был совершенно чистым и незамутнённым, – ты и держи.

Вот так просто!

– Действительно, – хмыкнул Аид, – зачем я глупые вопросы задаю?.. – Он покрепче перехватил двузубец и немного устало проговорил, приглашая Фетиду следовать за собой: – Идём.

…И Персефоне вместе с Подземным миром довелось видеть подлинную ужасающую мощь Владыки Аида, в одиночку удержавшего открытым вход в Тартар, откуда так и норовили вырваться титаны, до тех пор, пока Бриарей не вернулся назад и не провозгласил в пятьдесят глоток: «Развязал!»

Когда гигантская кованая дверь, наконец, закрылась, будто захлопнулась пасть чудовища, Владыка обернулся к своим подданным. В глазах его плескался абсолютный первозданный мрак.

Мир смотрел на своего царя с ужасом и восторгом, а юная Весна – с восхищённым благоговением.

То был последний день перед тем, как она поднялась к матери. Вернее, последняя их ночь перед восьмью долгими месяцами разлуки. О, что то была за ночь!

Она хотела так многое сказать своему Владыке, но Аид заставил её замолчать самым действенным способом – жадным голодным поцелуем.

Из четырёх отведенных им месяцев они в этот раз не провели вместе и двух недель. За что Персефона невероятно злилась на бунтовщиков, и вовсе не за то, что те выступили против Зевса.

…А скоро ей стало вовсе не до разговоров – с её губ срывались только стоны, вскрики и его имя…

Теперь же мать спрашивала её: знает ли она о заговоре?

– Гера совершила глупость, что влезла в это, – честно сказала Кора. Её настораживали женщины, выступающие против мужчин. – Да – Зевс не лучший муж, но отличный царь и Владыка. Вряд ли бы Посейдон правил по-другому. – Мать недоверчиво покачала головой. – И да, это моё собственное мнение. Мы с Аидом о политике не разговариваем.

Она хотела добавить, что когда они вместе, то вообще почти не разговаривают, потому что обычно заняты другим. Но смутилась и не стала.

– Может и так, но Зевс наказал её слишком сурово⁷.

Кора пожала плечами:

– За глупость надо карать.

На сей раз слова были не её, но позицию она разделяла.

– Он приковал её золотыми наручниками…

…наручники…

Кора вспыхнула, отчего её медные волосы, казалось, вспыхнули ещё ярче.

В прошлую ночь её тоже приковывали наручниками к изголовью. Правда, они были не золотыми, а покрытыми нежнейшим мехом, чтобы на тонкой коже не оставалось следов.

– …а на ноги повесил наковальни…

Наковальни? На ноги? Зачем? Ноги куда лучше разводить и закидывать на плечи, а потом – обцеловывать: пальчики, изящные щиколотки, лодыжки…

…выгибаться, стонать, чувствуя свою беспомощность и его власть… принимать его – такого большого, горячего… отдаваться… растворяться…

…к утру охрипнуть от собственных криков, в которых наслаждение мешается с болью…

Она не сразу поймала обеспокоенный материн взгляд:

– Кора, ты в порядке? Ты раскраснелась, тяжело дышишь…

– Всё хорошо, мама, – смущаясь ещё больше, Кора взяла Деметру за руку и заглянула в глаза: – Чем там закончилось с Герой?

– С Герой не закончилось. Сегодня её высекли. И так и оставили висеть между небом и землёй с наковальнями на ногах…