Предисловие

История – это не только хроники дат и битв, но и история людей, чьи решения, страхи и мечты формировали судьбы народов. Ярослав Владимирович, прозванный потомками Мудрым, – фигура, возвышающаяся над эпохой раннего русского средневековья, но при этом остающаяся удивительно земной и человечной. Мы знаем о нем из летописей, саг, грамот и археологических находок, но между строк этих источников – целая жизнь, которую можно лишь осторожно реконструировать.

Данная книга – попытка такого исторического путешествия. Это не фэнтези и не альтернативная история. Это художественное повествование, строго следующее известным фактам, но вдыхающее в них плоть, кровь и дух того времени. Каждый значимый эпизод – от рождения в киевской княжеской семье до последних дней – основан на данных «Повести временных лет», новгородских и скандинавских хроник, византийских документов, трудов современных историков (от Карамзина до самых свежих исследований). Где история молчит – а молчит она часто, – используется осторожная реконструкция, основанная на быте, нравах, материальной культуре и политических реалиях Руси XI века.

Перед нами не памятник, а человек: хромой от рождения князь, страстный библиофил и строитель, дипломат и воин, который прошел через братоубийственную войну, утвердил закон и веру, породнился с королевскими домами Европы. Он создавал государство не только мечом, но и мыслью.

Итак, откроем же древнюю, чуть потрескавшуюся от времени дверь и перенесемся в мир, где пахнет воском свечей и дегтем кораблей, слышен звон мечей и церковное пение, где решается судьба земли, которую назовут Россией.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДЕТИНЕЦ

Зима 1015 года от Рождества Христова. Новгород.

Холод пробирался сквозь дубовые стены терема, несмотря на то, что в глиняной печи-каменке весело потрескивали березовые поленья. Дым тянулся к черному отверстию в потолке, но часть его все равно оставалась внизу, смешиваясь с запахом воска, мокрой овчины и пергамента.

Ярослав, князь новгородский, сидел на резной лавке, подложив под хромую ногу туго набитую волчьим мехом подушку. Перед ним на столе, покрытом грубым полотном, лежали развернутые листы. Это была греческая хроника, привезенная с Афона, и он с трудом, буква за буквой, вникал в смысл написанного. Знание греческого давалось ему нелегко, но упрямство было одной из главных черт его характера. Он чувствовал ответственность не только за землю, но и за знание.

– Княже!

В дверь, не дожидаясь ответа, вошел воевода Вышата, весь в инее, с седыми от мороза усами. За ним ворвалась струя ледяного воздуха.

– Вести из Киева. От твоего отца.

Ярослав медленно отложил пергамент. В его спокойных, глубоко посаженных глазах вспыхнула тревога, которую он тут же погасил. Владимир Святославич, креститель Руси, великий князь киевский, был болен. Все это знали. И все понимали, что его уход откроет ящик Пандоры. У Владимира было двенадцать сыновей от разных жен. И только один великий стол.

– Что с отцом? – голос Ярослава был ровным, но Вышата уловил в нем напряжение.

– Гонец говорит, что держится еще. Но сил мало. В Киеве… – воевода понизил голос, – в Киеве уже шепчутся. Бояре смотрят то на Святополка Туровского, что в Киеве при отце, то на Бориса Ростовского, любимца дружины. А некоторые поглядывают и сюда, в Новгород.

Ярослав молча кивнул. Он, третий по старшинству, получил Новгород – второй по значению город Руси. Но это было и проклятие. Новгородцы, гордые и независимые, были скоры на бунт. И именно они, по договору со времен его деда, Святослава, имели право призвать князя, но и прогнать его. Здесь он правил не как самовластец, а как первый среди равных, постоянно балансируя между боярскими родами и вечевым колоколом.

– А что Святополк? – спросил Ярослав. Сводный брат, старший по матери, но рожденный от греческой монахини, насильно взятой в жены Владимиром. Человек честолюбивый, мрачный, уже замешанный в заговоре с печенегами и отсидевший за то в порубе. Ярослав не доверял ему ни на йоту.

– Сидит в своем туровском дворе в Киеве, но глаза горят. Он как волк на привязи. Ждет.

– Борис?

– Борис с отцовской дружиной стоит у Альты. Печенеги опять зашевелились. Он далеко от Киева. Если что случится…

Ярослав поднялся, опираясь на посох с серебряным набалдашником. Хромота, полученная при рождении, не мешала ему быть сильным. Он подошел к небольшому волоковому оконцу, затянутому бычьим пузырем, и отодвинул заслонку. За ним лежал Новгородский детинец, засыпанный снегом, темные срубы церкви Святой Софии, которую он только начал отстраивать в камне вместо сгоревшей деревянной. За стенами – широкий, скованный льдом Волхов, а за ним – бескрайние леса, его земля, его опора.

Он думал не о власти как о даре, а о власти как о долге. Он видел, как его отец, Владимир, из последних сил удерживал огромную, лоскутную державу от распада. И он понимал: после его смерти держава эта рассыплется, если не найдется рука, достаточно твердая и достаточно умная, чтобы собрать ее снова. Рука, которая будет не только держать меч, но и писать законы, строить храмы не для показухи, а для души, и торговать с немцами и греками на равных.

– Созови посадника, тысяцкого и старейшин, – обернулся он к Вышате. – Тихо. Не на вече, а здесь. И вели готовить ладьи. Не все, а самые ходкие. И закупить у варяжских гостей добрую сталь для мечей. Делать это без шума.

– Княже? Ты думаешь…?

– Я не думаю, Вышата. Я знаю. Отец мой скоро отойдет к Господу. И когда это случится, брат на брата пойдет. И первым обнажит меч тот, кто в Киеве. А нам здесь, в Новгороде, надо быть готовыми. Или нас сомнут.

В его словах не было горячности. Была холодная, расчетливая осторожность. Он был сыном Владимира-язычника и Рогнеды-полочанки, воспитанным в христианской вере, но в душе его жила древняя, северная стойкость. Он был варягом по крови и славянином по духу, князем по праву и книжником по призванию.

– Мы будем готовы, – твердо сказал Вышата и вышел.

Ярослав снова взглянул в окно. Сумерки сгущались над Новгородом. Где-то там, за тысячу верст, угасал его отец. И загоралась звезда великой смуты. Он сжал рукоять посоха. Ему было тридцать шесть лет. Пройдут долгие четыре года кровавой борьбы, прежде чем он вступит в Киев. Но первый шаг к тому, чтобы стать Мудрым, он сделал именно сейчас, в этой тихой горнице, поняв, что время чтения закончилось. Начиналось время действия.

А на столе, освещенная дрожащим пламенем лучины, лежала раскрытая греческая хроника. Строчка, на которой он остановился, гласила: «Мудрый правитель строит свои стены не из камня, а из закона и справедливости». Он это запомнит.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ВЕЧЕВОЙ КОЛОКОЛ

Весна 1015 года. Новгород.

Лед на Волхове потемнел, налился водой и с глухим, похожим на далекие раскаты грома, гулом начал ломаться. Город просыпался от зимнего оцепенения вместе с рекой. Смолистый запах дегтя и свежего теса смешивался над берегом, где в затонах кипела работа. Здесь, под присмотром посадника Константина Добрынича, внука легендарного воеводы Добрыни, конопатили и оснащали ладьи – не широкие, тяжелые насады для караванов, а легкие, стремительные «зайцы», способные идти и на веслах, и под парусом, скользя по самым мелким речным протокам.

Ярослав стоял на крутом яру, опираясь на посох, и наблюдал. Его взгляд был спокоен, но ум работал безостановочно, как жернова на княжеской мельнице. Каждая деталь имела значение: сколько воинов вместит ладья, как быстро можно выгрузить коней, хватит ли запасов сушеной рыбы и крупы на две недели пути до Смоленска.

Рядом с ним, тяжело дыша после подъема, стоял толстый, рыжебородый Сбыслав, тысяцкий, командующий новгородским ополчением.

– Народ ропщет, княже, – сказал он без предисловий, вытирая пот со лба. – Шепчут, что готовишься к войне не против чуди или варягов, а против своих. Против братьев. Это не по нраву многим. Миром живем, торговля идет. Зачем кровь?

Ярослав не отрывал взгляда от реки.

– Спроси у них, Сбыслав, хотят ли они, чтобы в Новгороде сел Святополк? Или чтобы печенеги, которых он на нас наведет, как водил уже однажды, их жен и дочерей в полон увели? Хотят ли они, чтобы киевские бояре их данью новой обложили, похуже, чем при отце моем? Новгород силен волей своей. А где сила, там и зависть. Нас либо сломят, либо мы будем сильнее всех. Третьего не дано.

– Так и скажу? – усмехнулся тысяцкий.

– Скажи иначе. Скажи, что я, Ярослав, дань киевскую платить не стану, если в Киеве сядет князь-крамольник. Что новгородская казна останется в новгородских сундуках. Что я ручаюсь за их договоры с готландцами и немцами. И что дружину набираю не для войны, а для охраны пути «из варяг в греки». Пусть думают, что я их интересы блюду. А это и есть правда.

Сбыслав тяжело кивнул. В этой прямой, как дубовый столб, логике была сила. Новгородцы ценили выгоду выше родственных чувств.

Внизу, на площади перед недавно срубленной церковью Иоакима и Анны, начал собираться народ. Звонарь уже взялся за веревку вечевого колокола. Звон был неспешным, созывающим, а не тревожным.

– Идут, – тихо сказал Вышата, появившись с другой стороны. На нем был простой, но крепкий кожаный доспех, поверх – синий плащ с медово-желтой вышивкой, знаком княжеского дома.

– Весть пришла. Из Киева. Отец твой, князь Владимир, преставился. Внезапно. Был на охоне на Берестовом, слег и за три дня отошел.

Ярослав закрыл глаза. Не для молитвы. Чтобы усмирить внезапный, горячий укол в груди. Не любовь – слишком холодны были их отношения последние годы. Но что-то большее: конец эпохи. Конец той огромной, неловкой, но прочной конструкции, которую отец держал на своих плечах. Теперь рухнула последняя скрепа.

– Когда? – спросил он, открыв глаза. В них не было слез, только сталь.

– Неделю назад. Гонец скакал, не щадя коня. В Киеве уже все решено. Бояре и митрополит… возвели на стол Святополка.

Тишина повисла между ними, наполненная только гулом с реки и нарастающим гулом толпы внизу.

– А Борис? – наконец спросил Ярослав.

– Вернулся с Альты к Киеву. Стоит с дружиной под городом. Не идет ни брать власть силой, ни присягать Святополку. Ждет. Дружина отцовская готова за него идти на штурм, а он… молится и говорит, что не поднимет руки на брата старшего.

Ярослав резко выдохнул, почти со свистом. В этом жесте была и досада, и презрение, и капля непонимания. Борис, его младший брат, добрый, набожный, любимец отца… и совершенный негодяй для дела государственного. Его смирение в такую минуту было хуже предательства. Оно развязывало руки Святополку.

– Он подписал себе смертный приговор, – холодно констатировал Ярослав. – И нам тоже. Теперь Святополк, укрепившись в Киеве, будет вырезать всех, кто может иметь право на стол. По старому обычаю. И мы в этом списке – вторые.

Он повернулся и медленно, тщательно выбирая, куда ставить посох, чтобы не поскользнуться на подтаявшем снегу, пошел вниз, к площади. Вышата и Сбыслав шли за ним, как тени.

Вече уже кипело. Несколько сотен мужчин – бояре в меховых шапках, купцы в заморских кафтанах, простые уличане в грубых свитах – стояли, галдя. На лицах читались тревога, недоверие, ожидание. Когда Ярослав поднялся на специальный помост – «степень» – шум начал стихать.

Он не стал кричать. Он говорил ровно, громко, так, чтобы слова падали, как камни, в наступившую тишину.

– Новгородцы! Пришла весть горькая. Преставился князь Владимир, креститель земли нашей, отец мой.

По толпе прошел глухой ропот. Многие перекрестились.

– В Киеве, без совета со мной, без воли братьев наших, сел на отцовский стол Святополк.

Ропот стал громче, в нем послышались гневные нотки. Новгород ревниво оберегал свое право выбора.

– Знайте же и это: брат наш Борис, кого отец любил и кому дружина верна, стоит у Киева и не противится сему беззаконию. Думает, видно, по-христиански.

Ярослав сделал паузу, дав этим словам просочиться в сознание. Он предлагал им не просто факт, а оценку: в Киеве – узурпатор, а законный наследник – слаб и непрактичен.

– Я же, – продолжил он, и голос его зазвучал тверже, – стою здесь. Перед вами. Как стоял все эти годы. И спрашиваю не как князь, а как ваш наемный воевода, коего вы сами призвали: что будете делать? Примете волю киевских бояр? Будете платить дань Святополку, о чьей душе вам известно? Или… – он снова сделал паузу, обводя толпу взглядом, – или будете сами держать свою судьбу? Со мной или без меня – ваша воля. Но знайте: если я пойду, то пойду не за великим княжением. Пойду за правдой отцовского завещания и за вашей новгородской волей, которую Киев хочет сломать. И пойду не один. Со мной пойдет вся, кто захочет, сила новгородская. А кто захочет остаться – оставайтесь. Ждите нового князя из Киева.

Он умолк, дав своим словам осесть. Он не просил, не умолял. Он ставил их перед выбором, как ставят перед выбором равных. И в этом была гениальная расчетливость. Он играл на их гордости, на их страхе потерять вольность, на их меркантильности. Война из династической превращалась в войну за свободу Новгорода.

Первым крикнул молодой боярин из Людина конца, чей отец погиб в стычке с варягами-наемниками, которых когда-то привел Святополк:

– Не хотим Святополка! Он враг Новуграду!

И будто прорвало плотину. Крики «Не хотим!», «За тебя, Ярослав!», «С нами князь!» понеслись над площадью. Старейшины переглядывались, видя народный порыв. Это было рискованно. Но и отступать теперь было смерти подобно.

Посадник Константин поднял руку, и шум немного утих.

– Князь сказал правду. Без воли нашей в Киеве сел князь. И первой его думой будет не благо земли, а крепление власти. А крепить ее будет на нашей шее. Вече решило: идем с Ярославом! За свою правду!

Гул одобрения стал оглушительным. Ярослав стоял неподвижно, лишь слегка кивнул. Сердце его билось часто, но не от восторга, а от холодного осознания: колесо тронулось. Обратного пути не было. Путь к Киеву, к мудрости и славе, начался здесь, на этой грязной весенней площади, и он будет уложен трупами братьев. Такова была цена державы.

Он посмотрел на север, откуда дул холодный ветер. Оттуда, с Балтики, скоро должны были прийти его наемники-варяги во главе с Эймундом. Еще один необходимый и опасный шаг. Государство строилось не только на правде, но и на чужеземной стали.