.

Часть первая
История о войне и мире
Исповедь

Сегодня, сентябрьским днем, сидя на мокрой от утреннего дождя скамье под усыпанной золотом березой, я пишу свою последнюю исповедь.

В девяносто два года я помню каждое свое согрешение. О каждом писал. Каялся. А след греха все одно со мной оставался. Разве грех возможно искупить одной исповедью? Нет. Каждый день человек совершает духовное преступление. И мне было суждено всю мою долгую жизнь просить прощения у Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа.

И у Веры…

Я помню тот первый миг. Она спускалась по ступеньке кареты, глядела вниз. Ветер подхватил шарф с плеч княжны. Вера ухватила его за кончик, взглянула на меня. В тот миг я осознал, как прекрасна жизнь, как эта жизнь кипит в сердце…

Исповедаю аз многогрешный Иларион Господу Богу и Спасу нашему Иисусу Христу вся согрешения моя и вся злая моя дела, яже содеял во вся дни жизни моей, яже помыслил даже до сего дня.

Согрешил: перед Господом тем, что прежде Отца, Творца Нашего, с давних пор и по сей день, люблю женщину…

Глава 1

Немой упал на колено, провалившись в снег. Поправил офицера, висевшего на плече тяжелым мешком.

«Не останавливаться. Не сдаваться», – твердил про себя Немой.

За спиной слышалась ружейная пальба. Или она ему мерещилась? Уже два дня, как они бродили по снежному лесу под Молодечно. Декабрьский мороз обжигал легкие. Ноги проваливались в сугробы и цеплялись за гнилые ветки, так и норовившие стянуть истоптанные сапоги.

Немой дышал как загнанная лошадь, фыркал, брызгал слюной. Борода покрылась инеем. Волосы схватились сосульками. Шагал не оглядываясь, прячась среди деревьев. Боль крутила желудок, ломила спину. Упершись ногой в заледеневший пень, Немой повалил свою ношу на снег. Офицер упал на спину, раскидав руки в стороны.

Немой хотел закричать: «Вставай! Очнись, говорю!», но только истошно мычал сквозь сжатые от холода зубы. Взял товарища за грудки, тряхнул хорошенько, хлестнул худой ладонью по чумазой щеке.

– У-у, – загудел Немой. Замахнулся было еще раз съездить по лицу, но тот открыл глаза.

Немой крепко обнял его, растер ему руки, грудь, спину.

– Во-оды… – хрипло простонал офицер. – Во-оды…

Немой сжал в кулаке снег и провел влажной ладонью по губам товарища.

– Где?.. Где мы? – захрипел тот. – Схватили нас? – хрип перешел в болезненный кашель. – Немой… Ты только не уходи, не бросай… – выдавил офицер и замолк. Закрыл глаза и тяжело засопел.

Немой поднял товарища, и взвалил его на плечо. Побрел дальше, лишь бы не слышать вражеской пальбы, лишь бы вновь не угодить в смертельный капкан плена.

Сумерки опускались, начиналась метель. Не пережить им еще одной ночи. Вчера чудом нашли мерзлого зайца, угодившего в старый капкан. Сегодня кроме снега ни он, ни Лаврин ничего не ели.

Вечерняя синева среди обнаженных деревьев-коряг казалась гуще и плотнее. Ветер рассеивался, разбивался о черные стволы и путался в лысых кронах, гудел.

Немой больше не слышал стрельбу. Изредка выли волки, и доносился рев диких зверей. Правдой ли были эти звуки или обманом разума? А может, выла вьюга и ревел пустой, измученный голодом желудок? Иларион тяжело шагал. Останавливался и поправлял сползающее тело Лаврина.

«Спаси, Господи!» – молился Немой. – «Спаси! Господи!»

Он без сомнения верил, что Бог дает человеку те испытания, с которыми тот способен справиться. Трудности, которые выпадают на долю человека, необходимы, чтобы идти дальше. Испытание – как недостающая деталь в целостности жизни, без которого существование теряло всякую ценность. Эти знания и многие другие Немой усвоил в Павловском военном доме сирот, где жил и воспитывался в детстве.

В восемнадцать лет он впервые встретился с Наполеоновской армией. Еще при Аустерлице. Сколько минуло с тех пор! Сколько сражений он прошел со своим полком: Прейсиш-Эйлау, рейд в Швецию по мерзлому заливу. А теперь здесь сгинет – не на поле брани, а в лесах близ Минской губернии? Да не один. Нет, не бывать этому!

Нога опять провалилась по колено в снег. Лаврин свалился с плеча и мучительно застонал. Немой упал вперед, упёрся одной рукой в снег, а другой держал товарища, крепко вцепившись в рукав грязной форменной шинели.

Ледяная колющая боль пронзила тело. Плечо, на котором он нес товарища, онемело. Не осталось сил даже на злость. Отчаянью тоже не находилось места – только боль. Но Немой был готов нести товарища хоть до Смоленска. Домой. Пока сам дышит.

Он хорошо помнил то дело. На берегу Березины пленили и его и Лаврина. Река, схваченная по краям тонким льдом. Снег, смешанный с грязью. На западном берегу дышал густым дымом Стаховский лес. На восточном оставались толпы французов. Корпус под командованием Витгенштейна¹ заходил с левого берега к переправе неприятеля. Тысячи французских солдат под командованием Клода-Виктора Перрена встали в противоборство русской армии, закрывая собой безоружных, гражданских и одиночек.

Немецкие кавалеристы налетели на каре егерей Властова. Залп, другой, крики и ржание. Лязг металла и падающие кони. Схватка перешла в рукопашную. Пехотная дивизия Берга, в составе которой находился Немой, бросилась на помощь. Левый берег Березины покрывали сотни трупов. Пуля сбила кивер с Немого. Он пригнулся, прижавшись к гриве коня. Справа, захлебываясь кровью трясся в агонии молодой русский солдат. Слева ротмистр бился на саблях с поляком. На ротмистра со спины бежал малорослый француз с тесаком в руке. Немой погнал коня, перепрыгивая мертвые тела, выхватил из ножен саблю и полоснул нападавшего по груди. Рядом прогремел выстрел. Ротмистр схватился за плечо, выронив саблю. Иларион спешился и подхватил капитана под руку. Подозвал русских солдат и велел отвести ротмистра в госпиталь. Сам вскочил в седло и помчался к переправе. Там положил дюжину противников, но увлёкся атакой и не заметил, как отбился от своих. Последнее, что запомнил Иларион, – падение с коня. Очнулся Немой уже в плену.

О том, что происходило в это время на правом берегу Березины², много раз рассказывал Лаврин. Восемнадцатая дивизия под командованием адмирала Чичагова³ шла рассыпным строем по Стаховскому лесу. Маршал Ней использовал фактор неожиданности и беспечность русских, направив против них кирасиров. Разрозненные, ошеломлённые солдаты обратились в бегство. Александр укрылся за комлем расстрелянного в труху дерева, подкараулил всадника и воткнул штык ружья в бочину коня. Неповоротливый в тяжёлом доспехе, кирасир упал и запутался ногой в стремени. Обезумевшая лошадь затоптала насмерть своего наездника и упала сама. Александр выстрелил в другого кирасира. Но «медные всадники» быстро окружили русскую стрелковую цепь из тех немногих, кто не дрогнул и остался в строю. Французы принялись рубить всех подряд, но офицер с разноцветным плюмажем на шлеме и в жёлтой кирасе с вензелями дал команду прекратить бой, и оставшихся в живых солдат и офицеров взяли в плен. В том числе и Александра Лаврина.

На Березине французы сражались как в последней решающей битве. Отступая, сожгли мост⁴, возведенный ценой многих жизней. Отрезали путь Витгенштейну и разделили левый и правый фланги русской армии. Наполеоновская армия двинулась в сторону Вильно через Молодечно и Сморгонь⁵.

В плену Лаврин и Немой старались держаться вместе. Шли рядом в колонне, спали, прижавшись к друг другу, чтобы не замерзнуть. Делили все съедобное, что удавалось раздобыть по пути – хоть мороженный мосол убитой кобылы, что уже месяца два, как на обочине была схоронена, хоть зернышко, найденное под снегом.

Наверное, если бы не взаимная поддержка, сгинул бы Лаврин под пытками холода и голода. Наверное, сгинул бы Немой. Да от той же пули конвоира, решившего развлечься… Все эти «наверное» в облике надежды помогали сейчас Немому не сдаваться. Он обязан не себе, он обязан товарищу, которого увлек за собой.

Колючий ветер принёс звуки голосов. «Казаки, драгуны? А может, российская армия не отстает от французов. Гонит неприятеля с русской земли», – подумал Немой. Смахнул иней с бороды и усов, вскинул на ноющую спину Лаврина, ухватил его за руки. Пошатнулся. Упал на колено. Перехватил товарища половчее. Поднялся и побрел на звук голосов. Неподалеку должна быть деревня. Он помнил это наверняка.

Вдалеке, на заснеженной поляне, сверкнули огни костров. Послышался шум. Сквозь деревья виднелась возня. Немой остановился. Прислушался. Лаврин застонал, и этот болезненный стон размыл доносившиеся неясные звуки. Офицер шептал бессвязные, исковерканные до неузнаваемости слова. Немой опустил его на снег и сам присел. Понаблюдал за движением в лагере. Русские или отставшие от армии французы? В сумерках палаточный лагерь помутнел. Далекая деревня и вовсе спряталась в темноте.

Немой тряхнул головой. Что его держало до сих пор в сознании? Может, Ангел-хранитель помогал? Может, долг перед Родиной, перед товарищем?

Окажись он один, выжил бы? Заплутал бы давно, замерз у трухлявого пня. Мелькнуло воспоминание – первая гибель однополчанина. А потом сотни смертей. Почему же он, прошедший столько кампаний, сейчас сидит тут, еще живой? В темноте на лице Лаврина не было видно болезни. Только стоны и гнетущее бормотание терзали его измученные уста.

Русские крики и голоса зазвучали отчетливее. «Наши», – подумал Немой. Взял Лаврина на руки, как ребенка, и пошел вперед: «Будь что будет».

Когда он вышел из леса на открытую поляну и увидел в ярком свете костров солдат в родной форме, пришло к нему спокойствие, чувство выполненного долга. Силы, которые вели, заставляли каждый раз вставать, в один миг покинули измученное тело. Словно развеялись по ветру среди обнаженных деревьев. Пламя огней померкло. Сейчас они едва подрагивали как заблудшие светлячки. Фигуры солдат, спешащих к Немому и Лаврину, слились с ночной синевой.

Ветер утих. Мирно сыпал снег. Тишина. Вскоре пришла тьма, а с нею – покой.

Минувшие горькие события никогда не уходят. Они остаются навеки с тем, кто их пережил. Призрачные видения пропитывают и отравляют сознание. Немой хотел бы его исцелить. Но одно… То раннее утро он помнил, как вчерашний день.

Трехгодовалый Иларион Игнатьевич постучал в покои отца. Тихо вошел и сел на край кровати. Ждал, когда родитель проснется. Последнюю неделю старшему Невинскому крепко нездоровилось.

– Как всегда некстати! – говорил он сыну.

В непростые времена заботиться ни о старшем, ни о младшем Невинском было некому. Отец – простой солдат, имел лишь крестьянский родительский дом и небольшое хозяйство, заработанное предками за всю жизнь. Когда-то бабка и дед Илариона разводили овец, этим и жили – шерсть, мясо. За два года после смерти матушки отец почти все распродал. Пришла нищета.

Родная тетка Илариона прислала на время старого слугу в помощь, тот едва мог приготовить обед. Да и сегодня старика не было в доме – отправился к своей хозяйке с вестью от отца.

Вечером сонный и оголодавший Иларион спустился с высокой кровати. Обошел ее. Глянул на родителя и едва его узнал. Густая борода, впалые глаза, болезненно-бледный цвет кожи.

– Тятя? – позвал Ларион, теребя его холодную твердую руку. Мертвое тело неподвижно лежало на скомканной постели.

Ларион сел на пол подле кровати. Боялся глядеть на отца. Боялся плакать. Дышал тихо-тихо. Просидел так больше суток. Когда в комнату вошли старый слуга и тетка, Ларион был настолько напуган и замкнут, что перестал говорить и долгое время сторонился людей. Вид мертвого отца навсегда запечатлелся в памяти.

Тетка быстро сладила бедные похороны. Хотя сама далеко не бедствовала. По молодости удачно вышла замуж. Муж – купец. Семья жила в достатке, только своих детей не нажили. Чужих и вовсе не принимали. Поэтому после погребения решили отправить молчаливого Илариона в Гатчинский военно-сиротский дом, который только-только открылся.

Эти черные посмертные воспоминания часто приходили к Немому. С каждым годом он с новым ужасом переживал день молчания рядом с бездыханным отцом. Голос Илариона ушел вместе с отцом, но остался слух. Чуткий и тонкий. Слышал Немой не только сказанное, но и читал в лице говорящего чувства, спрятанные за словами.

В сиротском доме Иларион открыл для себя новые, духовные, двери и познавал жизнь с разных ее сторон. Учреждение, образованное Павлом Первым в злосчастном тысяча семьсот девяностом году, воспринималось Немым как некий божественный промысел.

Вначале Немой не замечал своего удручающего положения среди сверстников. Случались временами неприятности – смотрители наказывали розгами, но не было очевидного разделения по наследственности. Все же большая часть воспитанников были детьми простых солдат и разночинцев. Но после того как в тысяча семьсот девяносто седьмом году сиротский дом⁶ перевели из Гатчины в Петербург, численность дворянских детей возросла. Учили и обхаживали их со вниманием, которого не видели дети разночинцев. Тогда и пошло разделение. Это стало главным испытанием для Немого.

***

Осенний рассвет накрыл жгучей краской «итальянский двор»⁷. Ветер обдал холодом рыжую шевелюру деревьев, кусты и пожухлую траву. Сорвал несколько красных листьев и понес их к виднеющемуся вдалеке девическому корпусу.

Осень увлекала Немого ритмичной песней о величии мира, о его мудрости. Эту красивую песнь перебили мальчишеские голоса – смех, острые выражения, передразнивания. По дорожке к первому корпусу шли дворянские дети, здесь их называли «кадеты». Немой вздрогнул от порыва зябкого ветра. Время бежать на занятия, но не хотелось сталкиваться с нежеланной компанией. Иларион встал со скамьи и спрятался за углом дома, чтобы переждать, пока мальчишки пройдут. Прижал к груди листы писчей бумаги и зашептал недавно выученные молитвы о смирении.

Немой избегал кадетов. Старался не испытывать судьбу. Мало того что он сын солдата, так еще из-за немоты ему доставалось вдвойне. Иларион часто проводил время один, но иногда ему составлял компанию друг. Единственный. Они жили с ним в одной комнате и спали на соседних кроватях. Иван Семенович Левый называл Илариона «Немым». Иногда обращался по имени-отчеству – Ларион Игнатьевич, а в моменты радости или огорчения по фамилии – Невинский. Но официальные обращения давно стали чужды Илариону. Он привык к званию Немой и, когда слышал свое имя, фамилию или отчество, не всегда откликался.

Когда группа кадетов скрылась за дверью корпуса, Немой побежал к своему крылу. Занятия, верно, уже начались, а за опоздание назначалось наказание – три удара розгой.

По обычаю, учебное утро начиналось с Закона Божьего⁸ – любимой дисциплины Илариона. Под подушкой он хранил старенькую Библию, которую тетка положила в чемодан, когда отправляла Немого в Гатчину. С тех пор как изучил буквы, Иларион каждую ночь читал Библию, проговаривал вечерние молитвы, прятал священную книгу под подушку и засыпал с мыслью, что Бог рядом, оберегает. Что Он единственный ведает пути Немого, и все, что выпадает на его долю – это Божья воля.

Немой боялся дурных помыслов. Но в моменты отчаяния, когда кадеты дразнили его «калекой-немым», он злился и гневался. Думал порой: «Вот бы иметь возможность сказать обидчикам, что они трусы, что жестокосердие пагубно». Но позже, когда успокаивался, понимал – чтобы он ни сказал, все привело бы к большим неприятностям.

Вообще, слова для него стали тем святым Божьим даром – живым, ощутимым, о ценности которого Немой будет помнить всю жизнь. И он хорошенько подумает, какое слово произнести первым, если когда-нибудь представится такая возможность. Об этой возможности, об этом счастливом слове Иларион часто задумывался. В разном расположении духа приходили те слова, которые отражали его настроение. Тогда Немой оставлял эти мечты. Он верил, что нужное слово придет в момент, когда появится необходимость его произнести. И уверенность эта наполняла Немого надеждой.

Иларион поднялся по ступеням широкого крыльца и открыл половинку деревянной узорчатой двери. Пробежал переднюю. Поднялся по парадной лестнице, перепрыгивая через мраморные ступени. На втором этаже его встретил пустой широкий коридор.

Немой опустил голову и поплелся к учебному кабинету. Иларион не столько стыдился опоздания, сколько боялся порки. Он медлил. В мыслях свистели розги, хлеща по хребту. Немого секут при всех, и одногруппники тихо судачат: кто за здравие, кто с осуждением, мол, поделом. А если вдруг вздрогнет, то запрут в спальне на весь день, оставят без еды и воды, без возможности справить нужду.

С каждым шагом страх нарастал. Воздух уплотнялся и тяжелел. Стало трудно дышать. Глупец, он же знал, что так будет, но порой желание побыть наедине с любимой осенью затмевало разум. Она нравилась ему своим покоем, которого так не хватало в доме, наполненном мальчишками.

Метнулась смелая мысль: уж если придется заплатить душевной или телесной болью за минуты уединения, пусть будет так. Немой открыл дверь кабинета. Законоучителя⁹ не было. Мальчишки сидели за длинным деревянным столом и хихикали. Перед ними стояли несколько чернильниц, и перед каждым лежало перо. Учебников не было. Обычно законоучитель говорил о Боге, о сотворенном Им мире, о молитвах, о том, какую силу они имеют, а воспитанники старались поспеть за священником и записать хотя бы суть.

На уроке чтения выдавали две книги, воспитанники передавали их по кругу, читали по очереди. Арифметика – один учебник на двоих, бумагу и чернила экономили. Так и учились¹⁰.

Немой присел на край лавки и только положил листы на стол, как вошел законоучитель. В кабинете стало тихо, как будто никто не дышал.

Священник – высокий суровый человек с вытянутым лицом и густой бородой. Ее заостренный кончик доходил ему до груди. Законоучитель заговорил басом, пересказывая монотонно, как песнь, святые писания о десяти заповедях Божиих:

– И спросили у Господа Иисуса Христа, какая заповедь больше всех в Законе? И ответил Господь: «Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки», – распевал законоучитель, и дыхание его не заканчивалось. – Любить Бога каждый должен прежде всего, ибо Он – наш Отец, Промыслитель, Спаситель, Творец. Благодаря Его благодати мы существуем, живем и движемся. И первая заповедь в Законе Божием гласит: «Аз есмь Господь Бог твой. Да не будут тебе бози инии, разве Мене».¹¹

Уроки о заповедях проходили тремя неделями ранее. Немой все тогда записал и заучил слово в слово, поэтому сегодня он так заслушался, что отвлекся от письма. Только губами шевелил, повторяя за законоучителем. От баса священника душа Немого гудела и трепетала в груди. Немой закрыл глаза и представил осенние сады, богатые яблоками, ягодами, грибами – все это благодать Божья. Представил пение птиц, улетающих на юг. Ветер, наполненный влагой, и землю, вспаханную под озимые, – все это благодать Божья…