«Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре» Яна-Питера Барбиана вполне могла бы выйти с броским подзаголовком «всё, что вы хотели знать о нацистской цензуре, но боялись спросить». Барбиан со свойственной историкам литературы занудной дотошностью по косточкам разбирает, как были устроены контролирующие книгопечатание и книготорговлю институции, что творилось в публичных и частных библиотеках, кто был выгодоприобретателем программ снабжения книгами солдат Вермахта и почему совершенно запрещённый автор тем не менее вполне мог состоять в Рейхспалате письменности, а книги участника сопротивленческого движения или заключённого концлагеря свободно распространялись по всей стране.
Наибольшее удивление, конечно, вызывает расхлябанность в работе запретительной машины рейха. Как в стране, где книги неугодных жгли на площадях в почти сотне кострищ, можно было оспорить решение цензурного комитета или пойти и купить роман эмигрировавшего автора, открыто осуждающего национал-социализм? В ситуации, когда бумага для печати выдавалась по квотам, а за лишнее слово можно было оказаться в лагерном крематории, истории о том, как новый роман опального автора с десятком запрещённых книг вдруг оказывался локальным бестселлером не вызывает ничего, кроме недоумения. Однако же, если судить по исследованию Барбиана, никакого слаженного механизма цензуры, все винтики которого точно знают, что разрешено, а что запрещено, в Третьем рейхе не было.
А вот что недоумение уже давно не вызывает – это люди, бегущие впереди паровоза или падающие раньше выстрела. Классика запретительного жанра: не так был страшен действующий на уровне государства список вредной и нежелательной литературы, как его аналоги от местечковых библиотек, инициатива работников которых не знала предела. К слову, и знаменитые сожжения книг на площадях были инициативой студенческих союзов, а не правительства.
Всё-таки цензура – страшная вещь: заражает желанием запрещать всех, к кому едва прикасается.