Доводилось ли вам слышать о Пангее? Материке с историей, не имеющей ни начала, ни конца, существующем в вечном продолжении, где за убийственным светом, рассеявшим тьму, восходят новые тени, а бессмертие королей зиждется на одном лишь страхе его потерять.

Там в дремучих болотах среди изгоев, смертных, не жил, а прозябал в ожидании конца лесник по имени Бременгем с женой Дельмой и детьми: старшим сыном и двумя маленькими близняшками. По ночам он обходил дозором границы болот, выполняя наказ короля подмечать все странное, необычное, влекущее угрозу невесть какую и откуда неведомо. Едва ли он был уверен в том, что имея острый слух, превосходное зрение, встретившись с угрозой, сможет ее распознать – коль скоро неопределенное и неведомое может быть также и скрытым от самых чутких ушей и самых зорких глаз. И он бродил кругами по лесам тропами, исхоженными им самим, с мечом, никогда не покидавшим ножен.

Он опасливо косился на заросли гигантских папоротников, проходя у края болот, спешно отворачивался, загораживая слух от низкого, протяжного гудения топи, начинавшегося по обыкновению внезапно. Словно болота ныли от одиночества и, завидев путника, желали говорить. Но лесник не желал внимать их стонам и шел дальше проторенной тропой, где ведом был каждый малюсенький кустик до узнавания даже в кромешной темноте, шел, внимая лишь собственным мыслям.

Он, как и многие, слышал и часто думал о пророчестве, что обещало Героя, который придет с болот и положит конец власти Бессмертных. Судя по всему, предвестников его появления Берменгему и полагалось высматривать в ночном лесу. За работу платили, и он выступал в дозор. Ходить – ходил, но в пророчество не верил: в этих замшелых болотах отродясь ничего путного не водилось – что уж говорить о ком-то, способном бросить вызов правителям Пангеи.

Тем не менее, мысли его были как раз об угрозе – не той, далекой, от неведомого Героя, а той, что медленно подкрадывалась к нему каждый день, обступала кольцом. Угрозу источал сам лес. Будучи от природы осмотрительным, Бременгем, дабы не заплутать, никогда не отклонялся от своего маршрута. И вошедшая в привычку предсказуемость ночного, перетекающего в утренний, пейзажа его вполне устраивала до той поры, пока он не стал примечать в этой привычности некую неестественность и даже фальшь.

«Лес не меняется», – заключил лесник по результатам наблюдений, которые вел на протяжении недели. Дул сухой осенний ветер, порывами сдирая листву, но следующим вечером те же листочки Бременгем обнаруживал среди убранства тех же деревьев, точно пришитыми заново. И новый поток ветра обрывал их с ветвей, и спустя сутки лесник находил их на прежнем месте. Наутро не выступала роса, соломенные травы не гнулись к земле. Каждый осенний вечер провожал тот же пурпурный закат в одинаковый час и ни минутой позже. Казалось, лес застыл в осени навечно, и не было ей конца. Разве что болота пугали гулом всегда неожиданно. Да и та внезапность стала по-своему привычной, столь же неизменной, как осень и скованный ею лес.

Бременгему не с кем было поделиться мыслями – не стоило беспокоить родных несущественными и, вероятнее всего, беспочвенными тревогами. Не находя объяснений странной неизменности леса, он волей-неволей думал о ее причинах. Беспокойство становилось навязчивым, порой ему казалось, он сходит с ума.

Тогда он придумал выход, представлявшийся единственно возможным и оправданным логически: изменить что-то самому. Впервые за годы службы он решил отклониться от маршрута. Старый знакомый, пурпурный закат, по-особенному тревожно и медленно опускал на землю занавес, словно предупреждая, отговаривая, или лесник только теперь разглядел в нем советчика, или совет ему лишь померещился – ведь те же краски от вечера к вечеру появлялись и таяли неизменно. И Бременгем свернул с тропы, двинувшись навстречу уплывающему за горизонт пурпурному шару, мечом сражая непроходимые заросли, держался западной стороны.

Вскорости усталое солнце и вовсе исчезло из виду, а оставшийся без присмотра лес укрылся в тенях непроглядной ночи. Бременгем шел вперед, пока что не понимая, а лишь желая понять, почувствовать, меняется ли мир вокруг, или он проходит тот же замерший лес неизведанным доселе путем, что не прибавляет жизни ни лесу, ни путнику.

За время повторений исхоженного пути все то в лесу непознанное, время от времени напоминавшее о себе мучительными для слуха и ужасающими воображение звуками, далекими, не относящимися к самому существу под именем Бременгем, принимались им за нереальное, то есть не имевшее и не способное иметь сколько-нибудь значимое влияние на его бытие. И теперь проникнув вовнутрь, в самую сердцевину леса, Бременгем очевидно не ожидал столкнуться с тем, что доселе считал вымыслом.

Внезапность! Когда-то отдаленно касавшееся слуха гудение в лесных дебрях сильнее и явственнее нагнетало страх и вдруг отозвалось громом посреди ясной ночи, дрожь земли обездвижила тело, комок леденящего ужаса застыл в горле, неспособном выдавить крик. То ли появление путника пробудило чудище, обитавшее в сердце болот, то ли сам путник ненароком застал час его пробуждения, – так или иначе почва стремительно проседала под ногами лесника, под низким давящим гулом, идущим из глубины недр.

Лесник был уже по колено в болотной жиже, когда обнаружил, что все вокруг пузырилось и булькало. Он хватался руками за кусты – все подряд, какие удавалось поймать, но и те мгновенно заглатывала ненасытная бурлящая жижа. Он зачем-то скинул с плеч узелок, тот, что все время носил с собой, отбросив на сушу, на безопасное расстояние, как казалось ему, и все время смотрел на него, пытаясь выкарабкаться сам. Мимоходом он заприметил возле узелка черную птицу (должно быть, вОрона), которая на удивление проворно принялась «строчить» клювом по веревкам, потихоньку ослабляя узел.

Конец ознакомительного фрагмента.