Глава 1. Письмо с чёрной каймой

Дождь стучал по окнам гостиной мисс Элеоноры Вайт с тем упорством, с каким только умеет стучать английский осенний дождь – не яростно, но неотвратимо, как приговор, вынесенный самой природой. Элеонора отложила вязание (серый шерстяной шарф, третий за сезон – что поделаешь, в пятьдесят два года руки требуют занятия) и взглянула на часы. Четверть пятого. Время, когда чай уже остыл, а сумерки ещё не сочли нужным объявить о своём приходе.

Именно в эту пору дня, между светом и тенью, когда даже самые обыденные вещи обретают лёгкий налёт таинственности, в дверь постучали.

Не громко. Не настойчиво. Три точных удара – так стучит человек, привыкший к порядку и не желающий нарушать чужой покой. Хотя, как позже вспоминала Элеонора, именно в этом стуке и крылась первая примета беды: слишком правильный ритм, слишком выверенная пауза между ударами. Словно за дверью стоял не живой человек, а часовой механизм, отмеряющий минуты до чего-то неотвратимого.

Служанка Марта принесла конверт на серебряном подносе. Элеонора едва взглянула на него – и пальцы сами потянулись к кайме.

Чёрная. Не серая, не тёмно-синяя. Именно чёрная, как смоль, как вороново крыло, как безлунная ночь над болотами Сомерсета. Конверт был плотным, ручной работы, с вытесненной золотой вязью в уголке – монограмма из переплетённых букв H и A. Харрингтон. Эшворт.

Мисс Элеоноре Вайт,

с глубоким сожалением сообщаю, что мой брат, сэр Реджинальд Харрингтон, скончался в ночь с 12 на 13 октября сего года. Причина смерти остаётся неясной. Полиция графства удовлетворена версией «сердечного приступа». Я – нет.

Вы, как одна из немногих, кто знал Реджинальда в последние годы его жизни, сможете пролить свет на обстоятельства, смущающие меня. Прошу вас прибыть в Эшворт-Холл к шести часам вечера 20 октября. Остальные гости уже получили приглашение.

Не откажите в любезности. И не привозите с собой полицейских.

С уважением,

Альджернон Харрингтон

Элеонора медленно опустила письмо. За окном ворона села на ветку яблони – чёрная точка на сером небе. Она вспомнила Реджинальда: высокого, сухопарого, с привычкой отстёгивать карманные часы и класть их на стол перед тем, как произнести что-то важное. Тик-тик-тик, – отсчитывали время часы, пока он подбирал слова. В последний раз она видела его три года назад на приёме у леди Брамли. Тогда он шепнул ей на прощание: «Берегитесь людей, которые слишком хорошо знают ваши привычки, мисс Вайт. Особенно – когда вы пьёте чай».

Она не поняла тогда этих слов. Теперь, глядя на чёрную кайму конверта, почувствовала, как по спине пробежал холодок – тот самый, что предвещает конец привычному порядку вещей.

А на кухне Марта, разговаривая с молочником, уже передавала новость:

– Мисс Вайт получила письмо с чёрной каймой. Из Эшворт-Холла. Говорят, там опять что-то случилось. А ведь прошлой весной садовник покончил с собой в оранжерее. С тех пор в доме не цветёт гардения – хоть убейся.

Молочник покачал головой:

– Харрингоны всегда были странными. А этот младший, Альджернон… Говорят, он коллекционирует не книги и не марки, а секреты. Каждого гостя заносит в особую тетрадь. С датой прибытия. И… с датой отбытия.

Он не договорил. Но оба понимали: в Эшворт-Холле не все гости отбывали живыми.

Глава 2. Дом на краю болот

Поезд из Лондона опоздал на сорок минут – не из-за тумана, как обычно бывает в октябре, а по причине, которую проводник озвучил с неохотой: «Сигналы между Эксетером и станцией Эшворт-Холт показывали красный без видимой причины». Элеонора, устроившись у окна с томиком стихов Теннисона (книга была взята не для чтения, а как талисман против скуки и тревоги), лишь кивнула. Она знала: болота Сомерсета не терпят спешки. Они принимают гостей только тогда, когда сами сочтут нужным.

Фаэтон, присланный из усадьбы, ждал у перрона. Кучер – молчаливый мужчина лет шестидесяти с лицом, иссечённым морщинами, словно трещинами на высохшей глине – помог Элеоноре забраться в экипаж и молча тронул лошадей. Дорога вилась между торфяными разрезами и зарослями вереска, постепенно погружаясь в серую дымку, которую местные называли «дыханием болот». Воздух здесь был особенный: влажный, с привкусом тлена и чего-то древнего, словно сама земля хранила память о временах, когда человек ещё не ступал по этим местам.

Через час, когда сумерки начали сгущаться, из тумана проступили очертания Эшворт-Холла.

Дом стоял на узком мысу, окружённый с трёх сторон водой – не настоящим озером, а той коварной смесью из стоячих луж, топких трясин и проток, что местные звали «мертвыми глазами». Фасад был выдержан в грузной георгианской манере: кирпич тёмно-красного цвета, окна с мелкими переплётами, над входом – выцветший герб с изображением филина и девизом «Vigilantia» («Бдительность»). Но именно эта бдительность казалась насмешкой: ставни на втором этаже висели криво, в нескольких окнах не хватало стёкол, а кованые фонари по бокам парадной двери были погашены, хотя солнце уже скрылось за горизонтом.

Фаэтон остановился у выщербленных ступеней. Дверь открыл сам Альджернон Харрингтон.

Он был полной противоположностью покойному брату. Невысокий, плотный, с руками, покрытыми светлыми волосами, и лицом, которое, казалось, никогда не решалось выбрать между доброжелательностью и подозрительностью. Глаза – серо-зелёные, как вода в болотных лужах – остановились на Элеоноре с оценивающим интересом.

– Мисс Вайт. Благодарю, что приехали. – Его голос звучал мягко, почти бархатисто, но в нём сквозила нота, которую Элеонора не могла определить: нетерпение? Усталость? Или что-то более тёмное – предвкушение?

Она протянула руку, но он не пожал её – лишь слегка коснулся пальцами, как будто боясь оставить след.

– Позвольте проводить вас в гостиную. Остальные уже собрались.

Холл внутри поражал контрастом: снаружи дом казался заброшенным, но внутри царила почти музейная чистота. Паркет блестел, как зеркало; на стенах висели портреты предков Харрингтонов – все с одинаково пристальными взглядами и тонкими губами. Но именно эта ухоженность тревожила больше запущенности. Казалось, дом вычищен до блеска не для гостей, а чтобы стереть следы чего-то нежелательного.

– Ваш багаж отнесут в комнату позже, – произнёс Альджернон, ведя её по коридору. – Мы ужинаем в восемь. До тех пор – гости свободны.

Он распахнул дверь гостиной.

Элеонора замерла на пороге.

За камином, в кресле с высокой спинкой, сидела пожилая женщина в чёрном платье – леди Агата Брамли, вдова судьи. Рядом с ней, развалившись на диване с бокалом хереса в руке, расположился капитан Джеймс Фелпс – ветеран колониальной службы с шрамом через левую бровь и привычкой говорить слишком громко. У окна, спиной к комнате, стоял молодой человек в очках – мистер Томас Уиллоуби, архивариус из Британского музея, приглашённый, как позже выяснилось, для каталогизации библиотеки покойного. На диванчике у фортепиано примостилась мисс Изабелла Кроули – худая, нервная девушка лет двадцати пяти, которая при виде Элеоноры вздрогнула, будто испугавшись.

И наконец, в углу, отдельно от всех, на стуле у книжной полки сидел пожилой китаец в безупречном тёмном костюме. Его лицо было спокойным, почти неподвижным, но глаза – тёмные, глубокие – следили за каждым движением в комнате. Элеонора узнала его сразу: доктор Ли, бывший коллега Реджинальда по Оксфорду. Говорили, что он разбирается не только в медицине, но и в древних ядах.

– Мисс Вайт! – воскликнула леди Брамли, поднимаясь. – Какая неожиданность. Хотя… приглашение Альджернона редко бывает случайным.

Элеонора почувствовала, как по спине пробежал холодок. Все смотрели на неё – с любопытством, с настороженностью, с чем-то, похожим на страх.

Альджернон Харрингтон остановился в дверях, положив руку на косяк.

– Прошу устроиться поудобнее, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую Элеонора сумела определить: это была печаль. Или её имитация. – У нас впереди долгий вечер. И, боюсь, длинная ночь.

За окном ветер поднял туман с болот, и тот пополз к дому, обвивая стены белыми щупальцами. Где-то вдалеке закричала сова – одинокий, протяжный звук, похожий на вопрос без ответа.

Элеонора подошла к окну и взглянула наружу. В свете последних сумерек она различила что-то странное: в десятке ярдов от дома, на краю болота, стояла одинокая фигура в чёрном плаще. Человек смотрел прямо на окна гостиной. Потом медленно поднял руку и указал – не на дом, не на окно, а куда-то в сторону, туда, где в тумане угадывались очертания оранжереи.

Когда Элеонора моргнула, фигуры уже не было.

– Вы что-то увидели, мисс Вайт? – спросил доктор Ли, подойдя к ней бесшумно, как тень.

Она повернулась к нему.

– Возможно. Или мне показалось.

Доктор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– В Эшворт-Холле, – тихо произнёс он, – граница между «показалось» и «есть на самом деле» всегда была очень тонкой. Особенно после заката.

Где-то наверху скрипнула дверь. Затем – шаги. Медленные, мерные. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Хотя Альджернон утверждал, что кроме гостей в доме находятся лишь он сам, экономка и двое слуг.

Шаги остановились прямо над гостиной.

И тогда раздался звук, заставивший всех замереть: тихий, металлический тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время над их головами.

Элеонора вспомнила Реджинальда. Его привычку класть часы на стол перед важным разговором.

Но Реджинальд Харрингтон был мёртв уже неделю.