Глава 1. Бикон-Хилл, 1963

Осень в этом году припозднилась.

Июнь только перевалил за середину, а воздух над Бикон-Хилл уже стоял плотный и тяжелый, нагретый солнцем до состояния парного молока. Газоны перед особняками выгорели, и редкие поливальные машины, проезжая по булыжным мостовым, оставляли за собой мокрый след, который испарялся быстрее, чем успевал высохнуть на подошвах туфель.

В этом районе время текло иначе. Здесь оно не бежало, как на фабричных окраинах или в деловом центре Бостона, а тягуче огибало витрины антикварных лавок, задерживалось у кованых оград и растворялось в прохладе подъездов, где пахло воском и старой древесиной. Бикон-Хилл был городом в городе, заповедником тишины и респектабельности, где каждый кирпич помнил революцию, а каждое окно за плотными гардинами хранило тайну длиною в жизнь.

Миссис Флоренс Бейтс как раз собиралась опустить штору.

Она стояла у окна своей гостиной на втором этаже и смотрела вниз, на Чарльз-стрит. Там, внизу, кипела обычная полуденная жизнь: молодой человек в соломенной шляпе неторопливо листал газету у входа в аптеку, две девушки в светлых ситцевых платьях, перешептываясь, прошли мимо, придерживая шляпки от несуществующего ветра. Машина молочника, дребезжа, скрылась за углом.

– Опять жара, – пробормотала Флоренс себе под нос, но скорее по привычке, чем от досады.

В ее шестьдесят семь лет она привыкла к одиночеству и к диалогам с самой собой. Муж умер пять лет назад, дети разъехались – дочь в Нью-Йорк, сын в Сан-Франциско. Осталась она, эта квартира с высокими потолками и скрипучими половицами, да старый радиоприемник, который она включала ровно в пять вечера, чтобы послушать новости.

Флоренс дернула за шнурок, и тяжелая штора поползла вниз, отсекая солнечный свет. В комнате сразу стало темно и прохладно, как в склепе. Она любила это слово – «склеп». Оно казалось ей романтичным, старомодным, под стать этим стенам, видевшим ещё позапрошлый век.

Внизу, на тротуаре, появился мужчина в темном костюме.

Флоренс заметила его краем глаза, когда штора уже почти закрыла обзор. Он стоял, задрав голову, и смотрел прямо на ее окна. Не на дом, не на фасад – именно на ее окна. Секунду, другую. Потом опустил взгляд и пошел дальше, растворившись в толпе прохожих.

Странно, подумала Флоренс. Кто смотрит на чужие окна в такую жару, стоя на солнцепеке в темном костюме?

Она пожала плечами и пошла на кухню ставить чайник. Вода лилась из крана с приятным металлическим звоном, газ зажигался с мягким «пфум», и мысль о странном прохожем ушла сама собой, растворилась в привычных хлопотах.

Она не знала, что этот человек – если это вообще был человек, а не игра света и тени на раскаленных булыжниках – только что поставил первую отметку в ее деле. И что через три дня полиция будет взламывать ее дверь, потому что Флоренс Бейтс не откроет молочнику, не ответит на звонок дочери и навсегда останется лежать на полу своей гостиной, лицом к окну, которое так и осталось не зашторенным до конца.

Но пока об этом не знал никто.

В городе было спокойно. Радио передавало сводки с фронтов холодной войны, обсуждало новую прическу Жаклин Кеннеди и рост цен на бензин. Полицейские в участке на Боудин-стрит пили холодный кофе и мечтали о выходных. Мужчины возвращались с работы, женщины накрывали ужин, дети играли в солдатиков на верандах.

Бикон-Хилл готовился ко сну.

Где-то далеко, за рекой, взлетал самолет. На пристани гудел паром. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что уже сегодня ночью кто-то войдет в дом без спроса, не ломая замков, и тихо, по-хозяйски, начнет свою страшную работу.

Первая нота тревоги еще не прозвучала.

Но тишина уже сгущалась над Чарльз-стрит, готовая лопнуть от первого крика.

Глава 2. Анна

Ее нашли во вторник.

Не потому, что кто-то забеспокоился раньше – просто во вторник утром пришла женщина, которая меняла постельное белье. Миссис Райли, ирландка с красными руками и вечно влажным лбом, трижды позвонила в дверь, подождала, позвонила снова, а потом достала хозяйский ключ, который у нее был для уборки.

Она вошла и застыла.

Анна Селлерс лежала в гостиной. Не на диване, не в кресле – на полу, у журнального столика, словно в тот момент, когда силы оставили ее, она пыталась до него дотянуться. Телефонная трубка валялась рядом, сброшенная, с коротким гудящим шнуром, который все еще вздрагивал, будто только что дышал.

Миссис Райли не закричала. Она зажала рот обеими руками и пятилась к двери спиной, не в силах оторвать взгляд от этого застывшего тела, от этих открытых глаз, смотревших куда-то в угол потолка, где мирно дремала паутина.

Полицейский участок на Боудин-стрит находился в пятнадцати минутах ходьбы, но патрульная машина домчала за пять. Когда офицер Маккаферти вошел в квартиру, первое, что он отметил – духота. Окна были закрыты, шторы задернуты, и запах смерти еще не выветрился, а въелся в обивку мебели, в ковер, в кружевные салфетки на комоде.

– Господи Иисусе, – выдохнул он, снимая фуражку.

Вторым, что он отметил, был порядок.

Абсолютный, почти музейный порядок. Ни опрокинутых стульев, ни разбросанных вещей. На столике у кресла стояла чашка с недопитым чаем, на блюдце – надкусанное печенье. Рядом – очки в черепаховой оправе, сложенные аккуратно, как будто их положили специально, а не уронили в спешке. Журнал «Ladies' Home Journal» за май 1963 года лежал раскрытым на статье о том, как правильно консервировать овощи на зиму.

Ничего не тронуто. Ничего не разбросано.

Сержант Дойл, приехавший через полчаса, хмуро обошел комнату, заглянул в спальню, в ванную, на крошечную кухню. Везде та же картина: жизнь, застывшая на полуслове. На кухонном столе – начатая упаковка муки, миска с тестом, прикрытая влажным полотенцем. Анна Селлерс собиралась печь. Анна Селлерс не допекла.

– Душевный приступ? – предположил молодой патрульный, заглядывая через плечо сержанта. – Моя бабка тоже… сердце, и сразу.

Дойл ничего не ответил. Он смотрел на шею женщины.

Следов удушения не было видно невооруженным глазом. Ни веревки, ни шарфа, ни даже характерных синяков от пальцев. Но что-то было не так. Что-то в том, как голова была повернута, как неестественно выгнута шея, заставило его нахмуриться сильнее.

– Звоните коронеру, – коротко бросил он. – И снимите отпечатки. Все.

Полицейский фотограф щелкал вспышкой, выхватывая из полумрака то угол кресла, то чашку с чаем, то лицо Анны – спокойное, почти умиротворенное, если бы не эти глаза, полные последнего, так и невысказанного удивления.

К вечеру пришло предварительное заключение. Коронер, пожилой усталый человек с вечным запахом формалина, развел руками:

– Механическая асфиксия. Задушена. Скорее всего, подушкой или чем-то мягким. Следов борьбы нет – возможно, не успела или не могла сопротивляться. Возраст, давление, сердце… Слабый сосуд в глазу лопнул, характерные точечные кровоизлияния. Это не сердце, сержант. Это убийство.

Новость ушла наверх, к детективам, и там застряла.

– Старуха, шестьдесят три года, – детектив Леонард, грузный мужчина с мешками под глазами, устало потер переносицу. – Ничего не пропало. Кошелек на месте, тридцать долларов. Украшений полно, даже не тронули. Соседи говорят – тихая, ни с кем не ссорилась, в церковь ходила по воскресеньям. Кому она могла перейти дорогу?

– Маньяк? – спросил молодой стажер, мечтавший о громких делах.

– Маньяки насилуют и убивают молодых, – отрезал Леонард. – А это… Это похоже на ограбление, которое сорвалось. Вошел, хотел взять деньги, она проснулась, закричала, он испугался и заткнул ее подушкой. А потом сам испугался и сбежал, ничего не взяв.

– Тогда почему дверь цела? – тихо спросил стажер. – Ей открыли? Или у нее был ключ?

Леонард посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Иди, мальчик, займись бумагами, – сказал он устало. – Это Бостон, а не Чикаго. У нас тут не стреляют по выходным. Найдем какого-нибудь бродягу, который шатался по району, и закроем дело к Рождеству.

Они закрыли дело к Рождеству. Бродягу нашли – пьяницу, который действительно шатался по Бикон-Хилл той ночью. Он ничего не помнил, подписал признание, потому что пообещали меньший срок, и отправился в тюрьму штата.

Никто не вспомнил о мужчине в темном костюме, который за две недели до смерти Анны Селлерс стоял напротив ее дома и смотрел на окна.

Никто не связал это убийство с Флоренс Бейтс, которая умрет через месяц.

Никто еще не знал, что это только начало. Что где-то в городе, в тишине респектабельных особняков, зло уже примеряет маску обыденности, учится говорить правильным голосом, улыбаться в глаза тем, кому суждено стать его жертвой.

Анну Селлерс похоронили на кладбище Святого Августина. Дочь прилетела из Чикаго, постояла у гроба, уронила слезу и уехала обратно. Квартиру опечатали. Пыль на журнальном столике становилась все толще.

Город не заметил потери.

Город готовился к выходным.