Пролог. Подо льдом

Лед заговорил в половине третьего ночи.

Я проснулся не от громкости — первый звук был коротким, почти домашним, будто в соседней комнате передвинули тяжелый стул. Потом под полом прошел гул. Он удалился к середине озера, вернулся, на мгновение задержался возле самой стены и ударил дальше, под темноту.

В комнате было холодно. Печь прогорела, оконное стекло затянуло белым папоротником. На спинке стула висла куртка, на полу стояли ботинки, еще твердые после вчерашнего перехода. Я лежал, не двигаясь, и слушал, как огромное поле за окном меняет напряжение.

— Не бегите наружу, — сказал вечером Илья. — Что бы ни услышали. Лед разговаривает не для того, чтобы его перебивали.

Тогда я усмехнулся. Теперь было не до улыбки.

Второй удар оказался сильнее. В темноте дрогнула кружка на столе. Где-то далеко, за мысом, ответил другой раскат — ниже и медленнее. Между ними возникла тишина, в которой я внезапно различил собственное дыхание. Оно было слишком частым.

Я вспомнил вчерашний путь: белые линии под ногами, далекие щелчки в толще льда, маленькое зимовье, которое долго не становилось ближе. На закате Михалыч проверил прогноз и сказал, что мы останемся ночевать. Тогда задержка показалась разумной и почти уютной.

Теперь нас отделяло от поселка несколько километров ледового пути. Ближайшее жилье, кроме зимовья, было далеко. Телефон показывал одну полоску связи, потом не показывал ничего. Весь вечер я убеждал себя, что домик надежный, вчерашний маршрут проверен, Илья осторожный. Ночью эти доводы выглядели бумажными.

Гул снова прошел под домом.

Я сел, накинул куртку и подошел к окну. Сквозь узкую проталину в изморози виднелся кусок неба. Оно было темно-синим, безлунным. На лед падал свет звезд, и от этого поле казалось не белым, а стальным. Нигде не двигалось ни одной точки.

В дверях показался Илья. Он держал фонарь, но не включал его.

— Проснулись? — спросил он.

— Это нормально?

— Для льда — да.

— А для нас?

Он прислушался. В его молчании не было позы человека, который знает природу лучше приезжего. Он просто не спешил отвечать за то, чего не мог обещать.

— До утра сидим здесь, — сказал он. — Потом посмотрим.

— Что посмотрим?

— Что изменилось.

В городе такой ответ показался бы уклончивым. Там любое ожидание хочется заполнить словами, расчетами, уверениями. На льду я понял другое: иногда точность начинается с отказа делать вид, будто будущее уже известно.

Илья подложил в печь два полена. Огонь занялся не сразу. Мы сели напротив друг друга, и еще несколько часов озеро ворочалось под нами, как существо, которому не было до нас никакого дела.

К этой ночи я шел почти год. Хотя, покупая первый билет, думал, что еду всего на десять дней.

Часть первая. Берег, который ничего не обещает

Осенняя тайга у воды. Художественная иллюстрация.

Глава 1. Билет без обещания

Все началось с голосового сообщения, которое Илья прислал в конце сентября.

Мы не виделись двенадцать лет. Когда-то работали в одной экспедиционной группе: я писал тексты для небольшого журнала, он отвечал за лодки, горючее и ту часть жизни, о которой вспоминают лишь тогда, когда она внезапно перестает работать. Потом журнал закрылся, я ушел в рекламу, Илья вернулся на Байкал. Несколько лет мы поздравляли друг друга с Новым годом, затем перестали и это делать.

В сообщении не было ни приветствия, ни объяснений.

«Если собрался когда-нибудь приехать, приезжай сейчас. Через две недели погода закроет воду. Дальше ждать весны».

Я прослушал его дважды и положил телефон экраном вниз.

За окном стеклянной переговорной стоял теплый московский вечер. Люди выходили из офисов, такси ползли к перекрестку, курьеры с квадратными сумками лавировали между машинами. На столе передо мной лежала презентация о новой линейке минеральной воды. В ней слово «настоящая» встречалось семнадцать раз.

Последние месяцы я все чаще замечал, что не могу дочитать собственные тексты. Фразы были правильными, гладкими и пустыми. Они не лгали напрямую, но каждая старалась убедить читателя, будто бутылка, поездка, устройство или новый тариф способны заменить решение, которое человек должен принять сам. Я научился делать это убедительно и однажды обнаружил, что говорю так же даже с близкими.

В тот вечер мне предстояло выступить перед заказчиком. Я вышел к экрану, произнес первые три предложения и вдруг услышал их со стороны. Не голос — механизм голоса. Четкие паузы, умеренная уверенность, заранее рассчитанная улыбка. Дальше я говорить не смог.

Коллега решил, что мне стало плохо. Я не стал его разубеждать.

Дома я открыл сайт авиакомпании. Билет до Иркутска стоил дороже, чем я ожидал, а обратный рейс приходился на утро важной встречи. Я минут десять переставлял даты, добиваясь удобства, пока не заметил, что снова занимаюсь привычным: пытаюсь войти в незнакомое решение так, чтобы ничего знакомого не пришлось менять.

Тогда я купил билет без возврата.

Илья ответил утром одним словом: «Встретим».

Собирался я нелепо. Взял три свитера, два блокнота, дорогую камеру, запасные аккумуляторы, таблетки от всего, что сумел вспомнить, и легкие городские ботинки, потому что хорошие треккинговые так и не купил. За день до вылета позвонила мать.

— Ты же не полезешь там куда-нибудь? — спросила она.

— Я еду писать.

— Это не ответ.

— Тогда не полезу.

Я сказал это слишком быстро. Мы оба услышали.

В самолете мне досталось место у окна. Через четыре часа облака разошлись, и под крылом появилась земля, собранная в длинные темные складки. Между ними лежал снег. Рек не было видно; только иногда серебряная линия прорезала лес и снова исчезала.

Соседка, пожилая женщина в шерстяном платке, спросила, впервые ли я лечу в Иркутск.

— Заметно?

— Вы все время смотрите вниз.

— А местные не смотрят?

— Местные тоже. Только они не ждут, что сейчас увидят ответ.

Она сказала это без загадочности, поправила ремень и уснула. Я подумал, что Илья мог бы произнести примерно то же самое, и впервые пожалел о поездке.

Утро в Иркутске было сухим и прозрачным. Воздух пах авиационным керосином, дымом и чем-то ледяным, хотя температура держалась выше нуля. Илья ждал у старого микроавтобуса. Он стал шире в плечах, короче подстригся, поседел у висков. Мы обнялись неловко, как люди, которые помнят прежнюю близость, но еще не знают, действует ли она теперь.

Он взял мою сумку, оценил ботинки и спросил:

— Ты серьезно?

— Что?

— Вот это на ногах.

Так закончились мои первые тридцать секунд в Сибири.