Вступление

В тот год, когда шею Леонида украсил уродливый чёрный след от ожога, ему начал сниться один и тот же сон.

Страшный сон. Холодный, как пустота между звёздами.

Он висел в бесконечной тьме, и единственным светом там были нити — миллионы, миллиарды нитей. Тонкие и толстые, серебристые и желтовато-белые, они переплетались между собой в сеть невообразимых размеров, в гигантскую паутину.

С возрастом сон приходил всё реже и к окончанию школы, казалось, исчез навсегда.

Воспоминания о нём вернулись на пятом курсе института, а по-настоящему Леонид вспомнил этот сон в канун своего двадцатишестилетия, когда за одну короткую неделю вся его жизнь рассыпалась в пепел.

Вспомнил и вопрос, мучивший его с детства всякий раз, когда он оказывался бессильно висящим посреди гигантской паутины:

Где паук?

Ведь любая паутина немыслима без паука.

1. 1881 год

Окно было наполовину открыто, и ветер вовсю трудился, забрасывая снег в комнату. На паркете уже вырос порядочный сугроб.

Пётр резко сел в кровати. Даже головная боль не помешала. Перед тем как лечь спать, он проверял окно. Оно было заперто.

Ночью, закрыв дверь на засов и для верности подперев её стулом, он обошёл комнату по кругу, проверил все шпингалеты и по два раза дёрнул каждую ручку. Последние безумные дни только эти простые ритуалы и не давали ему окончательно сойти с ума. Или только позволяли думать, что не дают.

Он быстро огляделся по сторонам. Голова взорвалась болью, но это было неважно — главное, что в убогой комнате, снятой на последние оставшиеся деньги, никого не было.

Никого видимого.

Пётр выпутался из вороха грязных, пропитанных потом простыней и встал с кровати. Холодный ветер ударил по голым ногам.

Первым делом он направился не к окну, а к двери. Засов был опущен.

Окно же стояло открытым, а на паркете можно было разглядеть короткую цепочку мокрых следов, заканчивавшуюся у кровати.

Надо было бежать. Надо было спасаться. Снова, в который уже раз за последнюю неделю, нестись куда-то, прятаться, скрываться. То есть идти тем самым путём, который и привёл его в эти пропахшие клопами и керосином меблированные комнаты на рабочей окраине столицы.

Путём совершенно бесполезным, о чём лучше всего свидетельствовали отпечатки ног на паркете.

Надо было бежать, но сил у него не осталось.

Пётр коротко пискнул — болезненно, отчаянно, как лиса в капкане, — и на негнущихся ногах приблизился к следам.

Некто в остроносых ботинках открыл изнутри запертое окно, находящееся на третьем этаже, подошёл к кровати, некоторое время простоял там, глядя на спящего, и тем же путём покинул здание, случайно или нарочно не затворив за собой ставню.

Пётр всхлипнул и ещё раз оглядел убогую комнату. Странно, но страх, сводивший его с ума все последние дни, — беспричинный, жгучий, древний ужас, — вдруг затих и успокоился, словно самое страшное уже произошло и бояться теперь было нечего.

Кто-то стоял над ним и ушёл.

Передумал? Побрезговал?

Порыв ветра стукнул открытым окном. Пётр подпрыгнул на месте и в очередной раз пискнул, теперь уже как подстреленный заяц.

Медленно, на цыпочках, он подошёл к окну и, набрав воздуха, одним резким движением, сгорбившись и опершись на подоконник, выглянул наружу.

В столицу пришли ранние заморозки, и Лиговский проспект, слившийся с затейливым узором инея, выглядел чуждо и непривычно. Какой-то человек в сером матросском бушлате стоял напротив дома и, задрав голову, смотрел на его окна.

Почувствовав взгляд, незнакомец быстро отступил в тень.

Неважно. Главное он всё-таки увидел: на ногах человека в бушлате были простые рабочие башмаки с квадратными, не острыми носами.

Захлопнув с грохотом окно, Пётр, покачиваясь, как пьяный, вернулся к кровати и тяжело сел, прислушиваясь к себе.

Страх не возвращался. Следы на паркете уже были почти неразличимы — грязь, талая вода и ничего больше.

Кем бы ни было существо, навестившее его ночью — ангелом, чёртом, кем угодно, — оно ничего не сделало. Просто ушло.

Ушло, что-то забрав с собой.

Пётр резко выдохнул и утёр выступившую на лбу испарину.

В этот момент вся его жизнь разрушилась окончательно.

С оглушительным грохотом рухнула входная дверь, вырванная одним ударом вместе с засовом и петлями.

На пороге стояло чудовище.

В чёрных обрывках ткани, из-под которых проглядывало совершенно нечеловеческое, покрытое слизью и сверкающее хитином тело, ещё можно было узнать матросский бушлат.

Пётр метнулся к окну, но было уже поздно.

2. Наше время

Старик с культёй спал.

Левая рука сжимала правое предплечье — там косой багровой чертой проходил шрам. Словно кто-то отсёк ненужную кисть, а затем небрежно зашил рану. Много лет назад. А может быть, и много веков назад.

Старик спал, и сны его были страшны.

Почти все, кроме одного.

Как обычно, пробуждение было мучительным. Воздух, густой, как желе, с трудом проходил в узкую щель горла.

С хрустом согнулось левое колено. Втягивая со свистом воздух, Читающий Вероятности поднялся с кушетки.

У распахнутого окна дышалось чуть легче. По небу величественно плыли четыре маленьких солнца.

Серые губы сами собой сжались в тонкую линию.

Четыре солнца. Кто-то считал это хорошим знаком. Читающий Вероятности — нет.

Негодующе хрустнуло колено — Читающий Вероятности опустился за стол. Нужно было записать всё, что осталось в памяти после сна.

Вероятности, из которых сбудется только одна.

Нити, за которые будут дёргать невидимые кукловоды — его коллеги.

Правый глаз никак не хотел открываться. Писать пришлось, щурясь и следя за тем, чтобы горячие злые слёзы, капающие из-под века, не испортили чистый лист бумаги.

Небесно-голубой водопад, текущий снизу вверх. Болото, чавкающая грязь которого больше не в силах скрывать свои сокровища — пожелтевшие кости и ржавое железо. Неважно. Неважно. Чушь. Полуденная грёза.

Парень, стоящий на вершине холма и смотрящий вниз на город, загадочно проступающий сквозь утренний туман. Один. Совершенно один.

«Загадочно? Ха!» — Читающий Вероятности чуть улыбнулся своим мыслям. Он видел этот город каждое утро в своём окне и не находил в нём ничего загадочного.

И другое видение, другая вероятность — тот же город, но горящий тысячами пожаров: обрушающиеся здания, трупы на улицах, расколотая башня Мастерской.

Это казалось невозможным. Но такова была правда. Точнее, один из её возможных вариантов.

Парень мог завершить Полотно, а мог принести Городу гибель.

Барабанные перепонки возмущённо вздрогнули от удара в дверь. Уверенной походкой человека, не замечающего ни дверей, ни лестниц, ни чужого желания тишины и покоя, в кабинет ворвался ган Рохбен.

Слишком рыжий. Слишком громкий. Слишком молодой для своего истинного возраста, сравнимого с возрастом камней, из которых было возведено здание Мастерской.

Покрытая редкими рыжими волосками рука бесцеремонно схватила стопку документов со стола — всё, что принесли позавчерашние кошмары.

— Угу… Ксалита… Агатовая Империя… — хмыкнул ган Рохбен. — Этому дрянному миру есть место в Полотне?

Читающий Вероятности пожал плечами. Правый глаз наконец открылся. Последняя, самая горячая слеза упала на стол и расплылась мутной лужицей.

— Неважно. Всё это неважно, — ган швырнул бумаги обратно. — Ты проверил всё ещё раз?

— Да.

Если голос Рохбена был громом, то его собственный напоминал сухой шелест.

— И?

— Всё так же, как было, — кивнул головой Читающий Вероятности.

Лицо гана переменилось. Некоторое время он смотрел не мигая перед собой, затем тяжело опустился на стул.

— Проверь всё ещё раз, — необычно тихо попросил Рохбен. — Может быть, ты что-то не увидел. Отдельно проверь всё, что связано с твоим бывшим учеником.

Лицо Читающего Вероятности дёрнулось, словно ему залепили пощёчину.

Рохбен перевёл взгляд на окно:

— Как странно всё складывается, — задумчиво сказал он, обращаясь не то к старику в кресле, не то к четырём светилам в небе. — От слабейшего из нас, от маленькой трусливой свиньи зависит будущее Полотна.

Он резко обернулся:

— Проверь всё ещё раз.

Читающий Вероятности кивнул. Обтянутый серой кожей подбородок зашёлся дрожью.

Хорошо. Он проверит всё ещё раз. В сотый раз заляжет в этот убийственный сон, пожирающий память и личность, чтобы увидеть тот же самый результат. Всё равно больше ему делать нечего.

Луч одного из солнц ударил его в правый глаз, и горячая непрошеная слеза потекла по впалой щеке.

Рохбен поморщился и цокнул зубом:

— Читающий… Мне страшно на тебя смотреть. Я же старше тебя. А ведь всего полвека назад ты был ещё… — взгляд гана скользнул по контурной карте вен на левой кисти, — в полном порядке. Злой и весёлый. Молодой и полный сил. Помнишь, как мы смеялись, глядя на то, как поля Арзамии тонут в потоках лавы?

Читающий Вероятности промолчал. Культя почему-то зашлась мелкой дрожью. Это не укрылось от глаза гана — он покачал головой:

— Надеюсь, ты всё ещё понимаешь, насколько нам важен этот мальчик. Надеюсь, ты доживёшь до конца. Немного ведь осталось…

Старик ничего не ответил. Несмотря на открытое окно, воздуха в комнате было слишком мало, чтобы тратить его на бессмысленные слова.

— Проверь всё ещё раз, — Рохбен поднялся и, не прощаясь, покинул кабинет. Громыхнула дверь.

Судя по всему, сразу после ухода гана Читающий Вероятности задремал.

Во всяком случае, когда он снова открыл глаза, в кабинете он был уже не один.

Смутно знакомый мужчина неопределённого возраста, с чёрными кудрявыми волосами и острым лисьим лицом, сидел напротив и разглядывал его с весёлой и немного злой улыбкой.

Мысли с огромным трудом ворочались в голове.

Кто это? Что он делает в моём кабинете? Как он посмел зайти сюда?

Читающий Вероятности открыл рот, но не успел ничего сказать. С поразительной скоростью мужчина выбросил вперёд правую руку. Раскалённый палец ткнулся старику в лоб — и Читающий Вероятности снова заснул.