Глава 1

Слова у него не вязались в предложения просто потому, что механическая подборка этих упрямых бездушных знаков не желала выстраиваться хоть в какое-нибудь подобие смысла. Он не чувствовал ни жжения в груди, от которого в такие моменты должно расходиться вдохновение, ни чесотки в руках, которую можно унять, наяривая пальцами по клавиатуре. Вольная строка, которой должно было сейчас заполнять белый лист, просто застряла в своем развитии, не одолев и четверти пути к разуму. Или рельсы этому поезду разобрали проклятые те, кто обычно ему мешает, или опять вулкан не давал нужному самолету прилететь. Он вспомнил слова Зощенко о том, как трудно заставлять себя писать каждый день, особенно, когда от этих усилий будет зависеть, что ты будешь есть завтра. Не помогло. Только комплекс его слегка усилился, застрял в груди гвоздь досады, и он с еще большей ясностью понял, какая пропасть лежит между ним и теми, чьи книги не устают переиздаваться.

Тем не менее, снова и снова он набирал необдуманную, сырую, механическую строку, рассматривал ее под разными углами, затем плевался и стирал все, до последнего знака. А гнев уже закипал, медленно и настойчиво. Гнев требовал выхода. Хотелось схватить плоскую доску с равнодушным белым экраном и запустить ею в такую же белую стену. Умом то он понимал, что ноут тут не причем. К тому же, если сейчас он даст волю чувствам, то завтра вовсе лишится возможности заниматься делом. Ни с какой стати новый комп никто не станет ему покупать. Ежедневный наркоз зомбоящиком ему тоже нипочем не пережить. И разум вскорости погаснет, словно фонарь со сгоревшей лампочкой. Он просто выключится, мир станет простым до состояния миски со жратвой и набора витаминов.

В палате, кроме него, жила только тишина, пропущенная через сито густых запахов старости и безысходности. Кого-то увезли на вечерние процедуры, а кто-то укатил сам. Их общий дом, как раз, посетило еженедельное Поле Чудес, и страна дураков прильнула к телевизорам.

Николай дотянулся до старенького кресла и, упершись в стол и пластиковую ручку, с трудом приподнял себя с кровати. Ножки стола заскрипели, кресло чуть катнулось в сторону, но дрожащие от напряжения руки удержали его. Секунду поколебавшись, примеряясь и чувствуя, что не должен промахнуться, он рывком швырнул безвольное тело в мягкое сиденье. Поерзал в нем, устраивая негнущиеся конечности. Вроде, нормально. Можно ехать.

В последнее время его немного разнесло. Кормили тут сносно, только слишком уж обильно. Не омары, конечно… Но, бывали дни, когда он не мог отказаться от любимой картошки. А по желанию пациентов (тут это делалось довольно часто), заказы на такую простую пищу выполнялись легко, даже с доброй улыбкой.

Когда-то давно, в начале своей новой жизни, он проживал в отдельной палате и был рад такому одиночеству. Но, однажды, без объяснений, его перевели в шестиместную. Он не стал интересоваться причиной перевода. Либо деньги у его бывшей закончились, либо случилось что-то другое. Да какая, собственно, разница…

Спрашивать об этом при всем честном народе ему казалось постыдным и глупым. Большинство пациентов клиники теснилось в таких же, а то и худших условиях. Жаловаться у него не было оснований.

Растолкав ноги на подножке, он сунул за спину ноут и взялся за колеса управления. Идея выскользнуть вечером из корпуса незамеченным, родилась у него после двухчасового марафона по первой странице своего, едва начатого романа. В этом бедламе, пропахшем лекарствами и кухней, в голову лезла только больничная тема. Спать не хотелось. Нужен был глоток свежего воздуха. Желательно побольше, похолоднее. И поскорее.

В коридоре было пусто. Пахло недавним ужином. Что-то кислое им сегодня давали. Кажется, капусту. Квашеную. Тушеную. Но, сегодня он отказался есть, надеясь дотерпеть до утра. Пора садится на диету, иначе кресло не выдержит.

Тускло горели несколько ламп. В конце коридора, там, где вещал телевизор и мелькали тени по стенам, в полутьме были слышны комментарии зрителей. Якубович просил открыть очередную букву, и телевизору оживленно подсказывали.

Николай выкатился из палаты, развернулся и прикрыл за собой дверь. Его уход должен был остаться тайной как можно дольше. Направился он в противоположную от зрительного зала сторону. Нужно было успеть улизнуть до обхода. Лишь однажды он остановился. Когда проезжал палату Вари. Это была одноместная палата. За ее дверью было тихо. Тихо и темно. И он не знал, почему.

Одно колесо у его транспорта было со своим, злобным, характером. Оно самопроизвольно, без видимых причин, могло вдруг развернуться поперек движения и, тем самым, резко затормозить всю конструкцию, заваливая его куда-то вбок, в сторону от направления движения. Поэтому он и старался разгоняться медленно, чтобы оно не капризничало, а приспособилось к ритму движения.

Наконец, его колесница разогналась. Легкий ветерок шевельнул волосы. Ненадолго правда. Скоро отворот на лестницу.

Каждодневные тренировки и привычка полагаться только на себя тут пригодились. От сиделок он чаще отказывался, чтобы не потерять последнее самоуважение. Физическая нагрузка требовалась и просто для крепости рук, единственно того, чем он мог еще работать. Ему вовсе не хотелось окончательно деградировать. Так что, теперь, при желании, он, кажется, мог бы участвовать даже в забегах на инвалидных колясках. Не подать ли заявку на паралимпиаду? Смешно…

Чем дальше от Якубовича, тем было темнее. Николай едва не пропустил ее. Сейчас на лестнице тоже не было света.

Обычно, конечно же все лампы над ней горели. Но, не в десятом же часу вечера. Дневной персонал уже ушел из клиники, а ночники в этой части корпуса бывали не часто. Только когда нужно было носить ужин, который, кстати, уже прошел, или везти больного на процедуры, они появлялись в этом крыле.

На ступенях были проложены рельсы пандуса. Весьма неудобные, кстати.

И сейчас его глаза, после некоторого временим привыкания к темноте, начали улавливать их очертания. Но, прокатиться по ним прямо так, с разгона, он не рискнул бы. Стоило не попасть в желоб хотя бы одним колесом, как подняться назад задним ходом, чтобы исправить положение, едва ли получится. А удержаться на месте… Это уж точно будет невозможно. Наклон пандуса был слишком большим, а до перил едва-едва достать рукой. Но, даже достав их, хвататься за опору и одновременно тормозить одно колесо, станет опасно. Да и не в его положении вытворять такие гимнастические кульбиты.

Сорвавшись вниз, коляска, как пить дать, развернется по инерции. Собирай его потом по кусочкам, кому не лень. В сад он тогда точно не попадет.

Но, трудности только подзадоривали. Он решил не надеяться на перила. Уж лучше сосредоточиться на точности управлении инвалидолетом. Подкатился вплотную к началу швеллера, крепко держась руками за колеса управления и осторожно, миллиметр за миллиметром стал продвигаться навстречу вырезу в швеллере. Нос чуть клюнул. Передние колеса провалились и устроились на покатой плоскости. Он сдвинулся еще. Может даже чуть резвее, чем нужно. Еще бы всего капельку быстрее, и вся конструкция кувыркнулась бы вниз, как айсберг с подтаявшим дном. Страх сломать себе шею, выбил холодный пот на лбу. По спине поползли трусливые мурашки. Глупа была бы тогда его кончина. «Пациент Дома инвалидов погиб, желая получить глоток свежего воздуха!» – Как бы смешно звучали заголовки местных газет. Хотя, кому он нужен, чтобы писать про него в газетах? Как всегда, самоирония помогла собраться. Да, и тело, давно привыкшее решать подобные задачи, работало само по себе. Он все же успел наклониться назад, избегая возможности прославиться в прессе. И коляска удержалась. Вторые колеса, заехав на швеллер, теперь стали дополнительно тормозить движение, и не позволяли разогнаться. Он почувствовал, что едет вниз. Скорее, больше скользит, чем едет, поскольку уклон был таков, что колеса почти не крутились. Да, плевать. Что ты!! Главное – вниз.

Темнота еще больше сгустилась, едва он покинул участок лестницы, освещенный далеким тусклым светом из коридора. Казалось, сдвинься еще на несколько сантиметров, какое-нибудь колесо, отклонившись от линии движения, проскочит бортик швеллера, и тогда все-таки начнется неуправляемое падение. Его бросило в дрожь. Где-то внизу, там, где чернильная темнота вспыхивала в его глазах яркими звездочками, была первая площадка. Он помнил, что она была недалеко. Еще утром ездил на прогулку. Но, в этой обстановке не оценивал адекватно даже самые малые расстояния.

Кажется, он полз вниз по лестнице уже вечность, в тишине коридора слышался только жуткий скрип кресла, слышный только ему, да его натужное пыхтение. Однако уклон все не уменьшался, скорость не падала, и передние колеса пока еще не касались скользкого кафеля. Николай даже вспотел, стараясь удержать коляску в таком темпе движения. Поддайся он чуть-чуть своим эмоциям и страху, расслабься, она, вероятно, так и полетела бы вниз, как сломанная машина под откос, увлекая его за собой.

Но, мучения вскоре кончились. Спинку кресла тряхнуло и наклонило назад. Он заезжал на горизонтальную поверхность. И только сейчас, будто бы в насмешку к достигнутому результату, ему пришло в голову прозрение. Глубина собственной глупости проявилась теперь отчетливо, будто написанная в темноте яркими буквами.

Весь первый этаж был нежилым. Это был служебный этаж. Там располагались только охранники и дневные служащие. Потому то, коридор этажа за ненадобностью и в связи с экономией, не был освещен. Окон на лестничных клетках не было предусмотрено, так что, следующий пролет, который Николаю нужно было преодолеть, был еще более темным. Угадать сейчас, где начало швеллеров на нем практически невозможно.

Он покрутился немного на площадке, пытаясь нащупать хоть что-то, хоть какую-то зацепку для передних колес. Рискуя перевернуться, перегибался через ручки, но не мог определить начало спуска. Маневрировал он осторожно. Один раз чуть не провалился правым колесом в темную пустоту. Кресло накренилось так, что он едва смог выровнять всю конструкцию, сдавая назад. Жалко было. До слез жалко потерянного времени. Ему бы только спуститься. Он готов был даже переночевать на улице. Тепло уже. Не замерзнет, двигаясь своим ходом, работая руками. Зато – какое самоуважение! Приключения, к тому же немалые. Пациент с параплегией сбежал из клиники! Заголовки газет опять преследовали его воображение.

Но, как ни досадно, в темноте ему не спуститься. Нужно ждать. И он решил эксперименты на время закончить. Может, глаза привыкнут. Хотя, как они привыкнут к полной темноте. Не кошка же, в самом деле…

Внизу таилось нечто мрачное, чернильно-черное и размытое, смотрящее на него звенящей тишиной. Окон в этой части здания не было – где начинаются швеллера, было не разобрать. В глазах мелькали светлые пятна, вверх по лестнице, уже почти отчетливо видимый, убегал пандус, по которому он сейчас съехал. При желании, у него даже получилось бы вернуться тем же путем. Пришлось бы, конечно, попотеть, чтобы подняться обратно задним ходом. Но, это не выход. Слишком упрямым он был. Поражение казалось позорным самому себе и неприемлемым, даже в его беспомощном положении.

Он еще долго бы так ждал. Может быть, провел бы здесь всю ночь, не решаясь на действия, которые могли, как вывести его на улицу, так и свести в могилу. И еще он устал сожалеть о своем необдуманном поступке.

Но, неожиданно ему повезло. Все-таки, его звезда, сломанная и побитая, еще не закатилась за край горизонта.

На первом этаже, где-то далеко в коридоре, вдруг вспыхнул свет. Кто-то из охраны по какой-то причине выглянул из своей комнаты. Слабый, едва заметный на таком расстоянии, отблеск из открытой двери едва осветил площадку. Это был даже не свет – намек на него, но Николаю хватило. Он уже увидел цель. Вот они – канавки его швеллеров. И, не теряя времени, он рванул к ним, забыв про осторожность. Вовремя. Едва только передние колеса заехали на рельс, дверь закрыли, и снова наступила темнота. Только теперь она была еще более густая, после недавней вспышки. В глазах Николая осталось сиять световое пятно, постепенно бледнея, расширяясь и наливаясь многоцветной радугой. Но, теперь он был уже на полпути к спуску. Осталось только выровнять коляску, подтянуть задние колеса на тот же уровень и…

…И он крутанул колеса. Вероятно, в панике торопясь успеть проехать по световому следу, сделал он это немного быстрее, чем требовало положение коляски. Скорее всего, это так и было… Сказалось накопившееся, за время простоя, нетерпение, ожидание чего-то нового. А может, где-то в глубине души, он и не так уж стремился сделать все безопасно…

Дальнейшее произошло неожиданно и почти незаметно. Он так и не понял, что, собственно, случилось. Вероятнее всего, злополучное колесо в момент заезда на пандус все-таки повернулось поперек. Корма его колесницы при этом плавно съехала в сторону. Совсем немного съехало, но задние колеса уже не попадали на рельсы. Но, он не увидел всего этого. Только почувствовал последствия. И то не все…