Глава 1: «Хозяин Москвы на пороге бури»

В конце мая 1941 года Москва напоминала гигантский растревоженный улей. Город жил в странном, нервном ритме: по ночам над окраинами всё чаще гудели моторы — лётчики ПВО отрабатывали перехват «вражеских бомбардировщиков», а днём по Садовому кольцу бесконечной чередой тянулись грузовики с мешками песка, досками и листами жести. Строились бомбоубежища. И строили их из рук вон плохо.

Александр Сергеевич Щербаков, первый секретарь Московского комитета и Московского городского комитета партии, сидел в своём кабинете на Старой площади и перечитывал сводку, от которой стыла кровь. Не от страха — от бессильной злости. Проверка, проведённая его людьми в двадцатых числах мая, показывала: из четырёх с лишним тысяч запланированных убежищ готово чуть больше трети. В большинстве домов рабочие лишь начали копать котлованы. Где-то не хватало цемента, где-то — квалифицированных рук, а где-то управдомы попросту забили на приказы из центра. Щербаков резко выдохнул, взял красный карандаш и на полях доклада вывел: «К 5 июня — лично проверить Замоскворечье и Лефортово. Виновных — к ответу». Он знал цену этим бумагам. Через неделю отчёт ляжет на стол к Берии, а тот, если найдёт нестыковки, может и самому Щербакову припомнить «недостаточную бдительность». Ирония судьбы: партийный босс Москвы, человек, которого Сталин называл «хозяйственником от бога», вынужден был выбивать мешки с песком у собственных подчинённых, как в очереди за селёдкой.

Щербакову было сорок лет. Крупный, грузноватый, с тяжелым взглядом из-под насупленных бровей, он казался старше. И это впечатление усиливала странная, почти болезненная бледность лица — следствие гипертонии, которую он усердно лечил бессонницей и бесконечным кофе. Говорили, что Щербаков спит по четыре часа в сутки и при этом помнит номера всех московских заводов, фамилии директоров и количество выпущенных за смену снарядных гильз.

Формально Москва в мае 1941 года не воевала. Неформально — вся экономика города уже работала на оборону. Заводы «Серп и молот», «Красный пролетарий», авиационный № 22, подшипниковый ГПЗ-1 — они перешли на трёхсменный режим ещё в начале года. Щербаков каждое утро начинал не с партийных лозунгов, а с цеховых сводок. Если на заводе имени Сталина падал план по моторам для МиГ-3, в девять утра в кабинете секретаря появлялся директор. Щербаков не кричал. Он задавал один вопрос: «Что нужно, чтобы исправить?» — и ставил резолюцию, которая пробивала любую стену снабжения. Но этого было мало. Щербаков видел то, что другие предпочитали не замечать: страна готовилась к большой войне, но готовилась вслепую. Эвакуационные планы для заводов, которые лежали в сейфах его комитета, были написаны настолько общими фразами, что в случае реального налёта грузить станки в эшелоны пришлось бы под бомбами, без карт и без понятия, куда везти. Он требовал от председателя Моссовета Пронина конкретики: «Где эшелоны? Где пути отката? Где люди, которые поведут заводы на Урал?» Пронин разводил руками: «Пока нет указаний сверху». «Сверху» молчали. И это молчание было страшнее любого приказа.

Противовоздушная оборона столицы была отдельной головной болью Щербакова. По документам — всё прекрасно. 600 зенитных орудий, 1500 пулемётов, аэростаты заграждения, три кольца прожекторных батарей. По факту — половина расчётов укомплектована девушками-комсомолками, которые прошли двухнедельные курсы и в жизни не стреляли по реальной цели. Щербаков сам выезжал на учения в Бутово и видел, как зенитчицы панически крутят штурвалы, пытаясь поймать в перекрестье буксируемый щит. «Имитация, а не оборона», — бросил он тогда начальнику штаба МПВО. Самым вопиющим было положение с бомбоубежищами. В докладе, который Щербаков отправил Сталину 3 июня 1941 года, прямым текстом говорилось: «В случае массированного налёта авиации противника на Москву укрытиями будет обеспечено не более 60% населения. Особо тяжёлая ситуация в центре и в рабочих общежитиях». Сталин наложил резолюцию: «Тов. Щербакову — принять срочные меры». Какие именно меры — вождь не уточнил. И Щербаков принял их. Он запустил настоящий «строительный конвейер»: в каждом районе создали аварийные бригады, в которые загнали студентов, домохозяек и даже заключённых с ближайших строек. Цемент и лесоматериалы реквизировали со складов «Мосстройснаба» под личную ответственность секретаря. За две недели до войны удалось поднять готовность убежищ до восьмидесяти процентов. Цифра всё равно была катастрофической, но Щербаков знал: если немцы начнут бомбить завтра, он сделал всё, что мог.

Самым трудным было не железо, не бетон — люди. Москва весной 1941 года была городом слухов. Их передавали шёпотом в очередях за хлебом, в коммуналках, в трамваях. «Германия выставила на границе двести дивизий», «Сталин уехал в Куйбышев, боится», «Нас бомбили уже три дня, просто скрывают». Слухи множились, как черви в сыром мясе. Щербаков понимал: если не дать людям твёрдой, спокойной информации, паника начнётся задолго до первого взрыва. Он приказал редакторам всех московских газет печатать на первой полосе чёрным по белому: «Сообщения о панике — провокация». Но сам, проходя мимо очередей у гастрономов — молоко, крупа, спички, всё уходило мгновенно, — чувствовал ледяной ветер страха. Однажды вечером, в середине июня, к нему в кабинет ворвался секретарь по пропаганде и прошептал: «Александр Сергеевич, в МГУ студенты лекции бойкотируют. Говорят: "Зачем учиться, если всё равно завтра война?"». Щербаков побелел так, что секретарь испуганно замолчал. «Соберите актив. Завтра в десять утра я буду в университете. Лично». Он вышел на трибуну главной аудитории, посмотрел на полторы тысячи застывших лиц — молодых, испуганных, наглых — и сказал тихо, так что все замолчали, ловя каждое слово: «Паникёров и трусов страна не прощает. Никогда. Завтра вы пойдёте на лекции. И послезавтра. А если враг придёт, вы возьмёте винтовки. Но не раньше. Ясно?» В аудитории стояла тишина. Потом кто-то хлопнул в ладоши, неуверенно, потом ещё один. Щербаков кивнул и ушёл, тяжело опираясь на поручни. В коридоре он вытер взмокший лоб и сказал сопровождающему: «Они не верят. И я их не виню. Мы сами ещё не верим».

Двадцать первого июня 1941 года, в субботу, Щербаков вернулся домой на улицу Грановского поздно, после двенадцати ночи. Жена Вера Константиновна уже спала. Он прошёл на кухню, налил себе чаю, сел у окна. За стеклом — тёплая летняя ночь, тишина. Где-то вдалеке ухнул филин, и этот звук показался Щербакову зловещим. Он достал из внутреннего кармана кителя свежий доклад из погранвойск — короткую, ёмкую бумагу, где сообщалось, что «напротив всей западной границы отмечено сосредоточение крупных соединений вермахта». Обычная разведсводка. Таких были десятки. Но что-то кололо внутри — тупая, ноющая боль под левой лопаткой. Щербаков принял таблетку валерьянки, выключил свет и лёг на диван в кабинете. Он не раздевался. Завтра, двадцать второго июня, он проснётся в четыре утра от того, что завоет телефон — и голос из Кремля скажет ледяным шёпотом: «Война, Александр Сергеевич. Приезжайте». И он поедет. И будет работать так, как не работал никто в этом городе. Потому что Москва — его город. И он не отдаст его врагу. Даже если придётся умереть. Но это будет завтра. А пока — тишина. Последняя ночь мира.

Глава 2: «22 июня: перелом режима»

Телефон завыл ровно в три сорок пять. Щербаков не спал — он лежал с открытыми глазами в полной темноте, глядя в потолок, и слушал, как бьётся сердце. Тяжёлое, больное сердце, которое последние месяцы напоминало о себе глухой ноющей болью под левой лопаткой. В трубке голос — сухой, официальный, незнакомый — произнёс всего три слова: «Товарищ Щербаков, война». И гудки. Он не переспросил. Не спросил, кто звонит. Не спросил, где и когда. Встал, нашарил на стуле китель, натянул сапоги. Вера Константиновна заворочалась в спальне, но он не стал её будить. Зачем? У неё ещё будет время узнать. У всех ещё будет время.

Машина ждала у подъезда. Москва спала — та самая тишина, которую он так боялся нарушить, теперь казалась зловещей. По пути на Старую площадь Щербаков заставил водителя остановиться у газетного киоска на Горького. Киоск был закрыт, разумеется. Он выругался сквозь зубы — глупая, ненужная привычка, хвататься за газеты, когда мир рушится. В кабинете на Старой площади уже горел свет. Секретарша Лидия Петровна, бледная, с красными глазами, молча подала стакан чая. Он не взял. Схватил трубку ВЧ и набрал кремлёвский номер. Ответили не сразу.

Сталин был на Ближней даче. Говорил глухо, медленно, как сквозь вату: «Товарищ Щербаков, в городе немедленно ввести военное положение. Проект указа — к девяти утра. Мобилизация — по плану. И чтоб ни одной паники». Щербаков ответил: «Есть». Положил трубку и впервые за эту ночь почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от страха — от чудовищной тяжести того, что только что принял на свои плечи. Военное положение в Москве. В Москве, которую он привык считать самым мирным, самым защищённым городом на земле.

В четыре тридцать он собрал экстренное заседание бюро МК и МГК. Люди входили в кабинет растерянные, с помятыми лицами, многие в тех же костюмах, в каких встречали субботний вечер. Никто не спал. Никто не знал подробностей — только то, что передало радио в четыре утра: «Внезапное нападение германских войск на нашу границу». Ни слова о масштабах, ни слова о потерях. Щербаков поднялся из-за стола и зачитал проект указа о введении военного положения. Голос его был ровным, почти спокойным. Он запретил себе срываться, кричать, бить кулаком по столу. Сейчас каждое его слово должно было весить в десять раз больше обычного. Потому что эти люди — секретари райкомов, председатели райисполкомов — разойдутся по городу и будут говорить с тысячами. Если они увидят страх в его глазах, Москва рухнет за сорок восемь часов.

Указ подписали в семь утра. Через час его расклеивали на всех перекрёстках: «В целях обеспечения обороны страны и общественного порядка… воспрещается выход на улицу с 0 до 5 часов… нарушители привлекаются к ответственности вплоть до расстрела». Эти слова печатали крупным, жирным шрифтом, чтобы было видно издалека. Щербаков лично правил вёрстку в типографии на Правде, стоя над плечом наборщика, и когда тот, молодой парень в засаленной спецовке, спросил дрогнувшим голосом: «Александр Сергеевич, неужели… расстреливать будем?», Щербаков посмотрел на него так, что парень прикусил язык. «Будем, — сказал он. — Если потребуется. А ты работай».

Двадцать второе июня оказалось воскресеньем. Это был подарок судьбы и одновременно проклятие. Подарок — потому что заводы не работали, и ненужно было эвакуировать станки под бомбами, которых ещё не было. Проклятие — потому что улицы заполнили толпы. Люди вышли из домов, как будто хотели убедиться собственными глазами: война — это не слух, не сплетня в очереди за хлебом, это правда, которая висит над городом чёрным невидимым облаком. Щербаков объезжал город в своей машине — без флажков, без охраны, только шофёр и адъютант. Он видел очереди у военкоматов. Мужчины — от мальчишек с ещё не пробившимися усами до стариков с георгиевскими крестами на выцветших гимнастёрках — стояли молча, не толкаясь, не ругаясь. Город готовился к чудовищной, непонятной работе, и в этой готовности Щербаков вдруг увидел то, чего не замечал раньше: странное, почти пугающее спокойствие. Москва не паниковала. Москва зверела.