От автора

Эта книга – не учебник по философии. Не руководство к действию. Не манифест. Это история о человеке, который всю жизнь задавал вопросы, а потом оказался в мире, где вопросы никому не нужны.

Герой этой книги – выдуманный персонаж. Как и его коллеги, студенты, ректор. Но я писал его с себя. И с тех, кого я знал. С профессоров, которые читали лекции в пустых аудиториях. С доцентов, которые писали статьи, которые никто не читал. С студентов, которые спали на задних рядах, а потом вдруг просыпались и начинали спрашивать.

Я был одним из них. Я сидел на этих лекциях, зевал, смотрел в окно, думал о своем. А потом, через много лет, понял, что те вопросы, которые казались мне скучными и ненужными, – самые важные. И что человек, который их задавал, был не скучным стариком, а героем. Который не сдался. Который не промолчал. Который не ушел в пещеру, даже когда все ушли.

Предупреждение

В книге присутствуют сцены интеллектуального насилия. Профессоров лишают кафедр, студентов – возможности учиться, философию – права на существование. Это не гипербола. Это реальность, в которой мы живем. Или в которой жили. Или будем жить.

Если вы думаете, что гуманитарное образование – это роскошь, которую можно отложить на потом, – прочитайте эту книгу. Если вы думаете, что философия никому не нужна, – прочитайте эту книгу. Если вы думаете, что вопросы о смысле жизни можно заменить вопросами о бюджете и эффективности, – прочитайте эту книгу.

А потом задайте себе вопрос: кем вы станете, когда перестанете спрашивать?

Благодарности

Я благодарю своих учителей. Тех, кто читал лекции в полупустых аудиториях. Кто не сдавался, когда сдавались все. Кто верил, что философия нужна, даже когда никто не верил.

Я благодарю своих студентов. Тех, кто слушал. Тех, кто не слушал. Тех, кто спал на задних рядах. Тех, кто просыпался и начинал спрашивать. Вы – причина, по которой я до сих пор здесь.

Я благодарю тех, кто закрывал кафедры. Вы научили меня, что философия – это не работа. Это жизнь. И что жизнь нельзя закрыть приказом.

Я благодарю читателя. За то, что дошел до этой страницы. За то, что не побоялся вопросов. За то, что ищет свет даже в темноте.

Послесловие

Эту книгу я написал для тех, кто остался в пещере. И для тех, кто хочет выйти.

Пещера – это не место. Это состояние. Это когда ты перестаешь спрашивать. Когда ты принимаешь тени за реальность. Когда ты веришь, что свет – это то, что тебе показывают, а не то, что ты ищешь сам.

Выход есть. Он не легкий. Он не быстрый. Он не гарантирует, что ты увидишь солнце. Но если ты не попробуешь, ты никогда не узнаешь, что такое свет.

Дерзай знать. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если кажется, что ответа нет.

Вопрос уже есть. И это главное.

Часть первая. Кафедра.

Я проснулся от того, что мне приснилась диссертация. Не моя – у меня своя есть, защитил еще в прошлом веке, – а чужая, абстрактная, белая папка с красной ленточкой, которая падала в пропасть и никак не могла упасть. Во сне я понимал, что это сон, но продолжал смотреть, как папка кружится в пустоте, и думал: интересно, чья? Аспиранта Курочкина? Или моя собственная, которую я никогда не напишу – вторую, докторскую, ту самую, что должна была стать итогом жизни, а стала вечным напоминанием о том, что итог так и не подведен?

Папка упала. Я проснулся.

Было пять утра. В комнате темно, только свет из-под двери пробивается – это Ирина Николаевна, моя жена, встала в туалет. Я лежал на спине, смотрел в потолок и ждал, когда сердце перестанет колотиться. Оно колотилось всегда, последние лет десять. Врач говорит: ишемия, давление, нервы. Надо меньше нервничать, больше двигаться, бросить курить. Я не курю уже десять лет, а нервы – они не бросают.

Рядом заворочалась Ирина Николаевна. Она спит, как покойница, – на спине, руки сложены на одеяле, лицо спокойное, белое. Я иногда пугаюсь, особенно по ночам, когда встаю попить воды и вижу ее в темноте. Кажется, что она не дышит. Но потом она всхрапывает – тихо, по-старушечьи, – и я успокаиваюсь. Жива. Мы оба живы, хотя уже непонятно, зачем.

Осторожно, чтобы не разбудить, я спустил ноги с кровати, нащупал тапочки. Левая тапка была под кроватью, правая – у тумбочки. Я всегда их разбрасываю, Ирина Николаевна ругается. «Ты как ребенок, – говорит, – вечно всё разбрасываешь. Где твоя академическая аккуратность?» А я не знаю, где она. Может, потерялась где-то между второй главой докторской, которую я бросил, и той самой конференцией, куда меня не пригласили.

На кухне было холодно. Батареи греют еле-еле, а за окном октябрь, дождь, ветер. Я включил чайник, достал из шкафа свою кружку – единственную, которую Ирина Николаевна не выбрасывает, потому что она «историческая». На кружке портрет Канта и надпись: «Sapere aude!» – «Дерзай знать!». Мне подарили ее студенты лет двадцать назад, когда я еще был молодым доцентом и верил, что знание может изменить мир. Теперь я наливаю в нее чай и смотрю на Канта, который смотрит на меня с высоты своего величия. Интересно, у него по ночам тоже сердце колотилось? Или он спал спокойно, потому что всё уже придумал, всё описал, всё разложил по полочкам, и больше ничего не надо?

Чайник закипел. Я заварил покрепче, сел за стол. Передо мной лежала распечатка – статья коллеги из МГУ, профессора Круглова. «Онтологические основания постнеклассической рациональности в контексте цифровой трансформации социальных практик». Я читаю этот текст третий день и каждый раз ловлю себя на мысли, что не понимаю ни слова. Слова-то знакомые: онтология, гносеология, трансцендентальное, имманентное, дискурс, нарратив, парадигма. Я сам их употребляю, учу им студентов, пишу в своих статьях. Но здесь они складываются в такие конструкции, от которых голова идет кругом.

Вот, например: «Репрезентация трансцендентального субъекта в дискурсивном поле постметафизического мышления актуализирует проблематику онтологической дифференциации между феноменальным и ноуменальным уровнями реальности». Что это значит? Я перечитываю пять раз, и каждый раз смысл ускользает, как вода сквозь пальцы. Может, я слишком стар? Может, философия ушла вперед, а я остался где-то в прошлом веке, с Кантом и Гегелем, с их ясным языком и строгой логикой?

Я отодвинул распечатку. Хлам, подумал я. Графомания. Но тут же поймал себя на мысли: а кто я такой, чтобы так говорить о профессоре МГУ? У него индекс цитирования в пять раз выше моего, он публикуется в журналах, которые входят в международные базы, его приглашают на конференции в Европу. А я сижу в своей кафедральной комнатушке, читаю Канта третьекурсникам и пишу статьи в «Вестник нашего университета», который никто не читает, кроме меня и Ирины Николаевны.

Я налил вторую кружку чая, подошел к окну. За стеклом – спальный район, одинаковые девятиэтажки, грязные дворы, машины, припаркованные на газонах. Напротив, в соседнем доме, на десятом этаже, горел свет. Я знаю, что там живет профессор Лосев, физик, академик. Он тоже не спит по ночам. Мы иногда встречаемся у мусорных баков – он выходит курить, я выношу пакет с отходами. Лосев курит «Беломор» и смотрит в небо. Я однажды спросил, о чем он думает. Он ответил: «О том, что вселенная расширяется, а я сужаюсь». Я тогда подумал: вот это философия. Не «онтологические основания постнеклассической рациональности», а просто – вселенная расширяется, а я сужаюсь. Лосев не пишет статей, не ездит на конференции, он просто думает. И, наверное, поэтому он – академик, а я – никто.

В спальне зашевелилась Ирина Николаевна. Я услышал, как она нащупала тапочки, как прошлепала в коридор, как загремела в ванной. Я быстро вернулся за стол, взял распечатку Круглова, сделал вид, что читаю. Не хотелось, чтобы она видела меня стоящим у окна, как Лосева. Не хотелось, чтобы она догадалась, о чем я думаю.

Она вошла на кухню через пять минут – в халате, с бигуди на голове, с лицом, которое за сорок лет брака я научился читать как открытую книгу. Она была невыспавшаяся, злая и, как всегда по утрам, готова к атаке.

– Опять не спал? – спросила она, не глядя на меня.

– Спал, – ответил я, глядя в статью. Слова прыгали перед глазами, но я делал вид, что читаю.

– Врать нехорошо. Я видела, ты вставал.

– Воды попил.

– На два часа? – Она села напротив, налила себе чаю, отодвинула мою распечатку. – Опять этого графомана читаешь?

– Коллега. Надо быть в курсе.

– Коллега? – Она усмехнулась. Я знал эту усмешку. Она означала: сейчас начнется. – Он тебя на конференцию в прошлом году не пригласил. Тезисы твои отклонил. Хорош коллега.

Я промолчал. Я всегда молчу, когда она начинает про конференцию. Что я могу сказать? Что Круглов – бездарность, которая пишет никому не нужные тексты, но при этом занимает теплое место в МГУ, а я – старый дурак, который не умеет пробиваться? Что я сам виноват, что не написал вторую докторскую, не опубликовал монографию в престижном издательстве, не создал вокруг себя шум? Что я сижу на своей кафедре как сыч и читаю Канта студентам, которым это не нужно, а мир идет мимо?

Я промолчал. Ирина Николаевна вздохнула – тяжело, с надрывом.

– Тебе уже шестьдесят три, Аркадий. Сколько можно терпеть? Ты профессор, доктор наук, у тебя монография – единственная за последние десять лет нормальная работа по трансцендентальной эстетике. А они тебя на конференции даже слушать не хотят.

– Не хотят – не надо, – сказал я. – Я не навязываюсь.

– А надо! – Она стукнула кружкой по столу. Чай расплескался, потек по скатерти, которую она сама вышивала. – Надо навязываться! Надо пробиваться! Надо писать статьи в эти их дурацкие журналы, играть по их правилам, чтобы они тебя заметили! А ты сидишь как сыч, читаешь Канта третьекурсникам, и тебе этого достаточно!

Я смотрел на чайную лужу на скатерти. Скатерть была вышита ромашками – давно, еще до моего банкротства, когда Ирина Николаевна была молодой и верила, что я стану великим философом. Теперь ромашки выцвели, местами вытерлись, а я стал профессором в университете, о котором никто за пределами нашего города не слышал.

– Хватит, – сказал я тихо. – Рано утром. Не ссорься.

Она вздохнула, откинулась на спинку стула. Посмотрела на меня – устало, почти с жалостью. Эту жалость я тоже научился узнавать. Она приходила на смену злости, когда Ирина Николаевна понимала, что я не изменюсь, что я никогда не стану тем, кем она хотела меня видеть.

– Не ссорюсь, – сказала она. – Просто… жалко тебя, Аркадий. Талантливый, умный, а сидишь в этой дыре, никому не нужный.

Я хотел возразить, сказать, что я нужен студентам, что есть еще наука, что философия не может быть «нужной» в том смысле, который она вкладывает в это слово. Но я промолчал. Потому что она была права.

Я допил чай, поставил кружку в мойку. Кант смотрел на меня с высоты своей вечности и, кажется, усмехался. «Sapere aude», – говорил он. Дерзай знать. А я уже не дерзал. Я просто знал. И этого было мало.

– Пойду одеваться, – сказал я. – Сегодня рано надо.

– Аспирант твой придет?

– Придет. Курсовую принесет.

– Опять введение?

Я не ответил. Вышел в коридор, надел свой старый пиджак. Пиджак этот – еще с защиты докторской, тринадцать лет назад. Он тогда был новый, хороший, из итальянской шерсти. Ирина Николаевна выбирала, стояла в магазине полдня, мерила на меня, крутила, приговаривала: «Ты теперь доктор, Аркадий, ты должен выглядеть как доктор». Теперь пиджак вытерся на локтях, в кармане дыра, пуговица держится на нитке. Я всё собираюсь купить новый, но всё некогда. Или не хочется. Или незачем.

Галстук я надел единственный – темно-синий, с маленькими точками. На спине у него дырка, которую Ирина Николаевна зашивала трижды. Она предлагала выбросить, купить новый, но я не хочу. Этот галстук мне подарили студенты на пятидесятилетие. Они собрались всем курсом, купили галстук, цветы и открытку, где написали: «Спасибо за Канта, Аркадий Сергеевич!». Теперь те студенты – кто где. Кто-то в Москве, кто-то за границей, кто-то работает в офисах, кто-то уже не работает. А галстук висит на вешалке, и дырка на спине – как напоминание о том, что всё проходит, даже благодарность.

Я взял портфель. Кожаный, советский, с затертыми углами и сломанным замком. Я ношу его тридцать лет. Когда-то он был коричневым, а теперь стал серым – от времени, от дождя, от того, что я таскаю в нем книги. Внутри лежат лекции, ведомости, ручка, которая не пишет, и «Критика чистого разума» в карманном издании. Кант всегда со мной. Даже когда я не читаю его, он лежит в портфеле, напоминая о том, что есть вещи, которые не меняются. В отличие от меня.

– Я пошел, – крикнул я в сторону кухни.

– Иди, – ответила Ирина Николаевна. Голос у нее был спокойный, усталый. Мы не простились. Мы вообще редко прощаемся. Зачем? Я же вернусь. Или нет, но об этом мы тоже не говорим.

Лифт не работал – уже неделю. Я спускался пешком, держась за перила, считая ступеньки. С пятый этаж, шестьдесят ступенек. На четвертом я запыхался, остановился, прижал портфель к груди. Шестьдесят три года, ишемия, давление. Врач говорит: меньше нервничать, больше двигаться. Я двигаюсь – каждый день по шестьдесят ступенек вниз, потом обратно. Может, этого достаточно? Может, если считать ступеньки каждый день, то можно отсрочить тот момент, когда их станет бесконечно много?

На улице моросил дождь. Октябрьский дождь, мелкий, противный, который проникает за шиворот и не перестает. Я раскрыл зонт – старый, сломанный, одну спицу я подвязал резинкой, другую так и не починил. Ирина Николаевна говорит: купи новый. А я не могу. Этот зонт мы купили вместе, когда ездили в Питер на конференцию – ту самую, где я выступал с докладом о Канте и где меня заметил профессор из Германии. Он сказал, что моя работа «интересная», и предложил перевести статью на немецкий. Я тогда думал: вот оно, началось. А потом ничего не началось. Профессор уехал, статья так и осталась ненаписанной, а зонт остался. Сломанный, но мой.

Я дошел до остановки, встал под козырьком. Рядом стояла женщина с ребенком, какой-то мужик с пакетом, девушка в наушниках. Женщина разговаривала по телефону, громко, зло: «Я тебе говорила, что ты ни на что не способен!». Мужик с пакетом смотрел на мокрый асфальт и, кажется, плакал. Девушка в наушниках танцевала под музыку, которую никто не слышал.

Я смотрел на них и думал: что я могу сказать им? Что Кант учил нас относиться к человеку как к цели, а не как к средству? Что долг – это не пустой звук, а основа морали? Что есть категорический императив, который не зависит от обстоятельств? И что с того? Женщине нужны деньги, мужику – надежда, девушке – просто музыка. А Кант? Кант останется в моем портфеле.

Троллейбус пришел через пять минут. Я втиснулся в салон, повис на поручне, прижимая портфель к животу. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул локтем, кто-то дышал в спину. Я закрыл глаза и представил, что я не здесь, а в Кенигсберге, где по мощеным улицам ходит старый профессор, который никогда не покидал своего города, но знал о мире всё. Он тоже, наверное, ездил в троллейбусе? Нет, в его время не было троллейбусов. И людей было меньше. И воздух был чище. И философия была понятнее.